Книга Никто не виноват, страница 28 – Салтанат Бодыкова

— Благодарю вас!

— Дина Габитовна, в этом деле есть кое- какие нюансы…

— Кто бы сомневался?

— В бумагах самой военной части — полный порядок. В смысле, факта хищений материальных средств нет, поскольку эти самые средства в часть не поступали.

— Понятно, а в документах указано обратное. Значит, ловить рыбку придется покрупнее.

— Вот именно! Там еще есть пара подводных камней, по мелочи. Вы справитесь с этим на раз.

— Не первый год мы с вами работаем, Арман Тахирович, вы хоть раз бы меня на карнавал какой пригласили, так нет же, вы только дерьмо хлебать зовете. Я дико извиняюсь, — в упор посмотрела на протеже своего начальника, — за мой плохой французский.

Начальник отдела картинно развел руками, мол, что делать, такова жизнь.

На следующий день мы — я и моя команда — прибыли, если уж говорить языком военных, на место дислокации. С коллегами, накануне подложившими мне «свинью» — ничего страшного, так, милая, производственная шутка — я не разговаривала. То есть разговаривала, но не как того заслуживают порядочные люди, а сухо раздавала скупые указания.

Не то чтобы я обиделась, просто в какой- то момент осознала, я всегда держу себя в тонусе «высокой морали». Говорю себе ежедневно: «я не имею права злиться на этого человека», «я не имею права обижаться на…». А потом еще нахожу для других какое- нибудь несокрушимое основание для хамского поведения. В таких случаях Константин злится и называет меня «терпилой».

Но у моей позиции «жертвы» есть другая крайность, если я чувствую моральное право поступать так или иначе, моим врагам не поздоровится. Выходит, я судья по натуре, все время ищу того, кто виноват. Виновных пытаюсь наказать и горе тому, кому я подписала приговор. Горе мне, ведь свой собственный приговор, я все никак не приведу в исполнение. Все время проигрываю в неравной схватке с жаждой жизни, проще говоря, духу не хватает. А еще говорят, самоубийство — проявление слабости. А я считаю, это сильные люди, преодолевшие земную гравитацию, то бишь, древний и могучий инстинкт самосохранения.

Впрочем, работа спорилась, подчинённые с пониманием отнеслись к «заскоку» руководителя комиссии. Все, кроме Аим.

Она подошла ко мне и пустилась в объяснения, при этом делала это в духе любой женщины: обиделась (!) на то, что я обиделась. Мне это надоело, и я обратилась к солдатам, приставленным к нам с целью выполнения мелких поручений.

— Вам не кажется, что рядом стоит какая- то зебра и квакает?

Парни — по виду вчерашние школьники — сдержанно хохотнули, но Аим не уходила.

— Так вот, если встретите ее, передайте, пусть скачет по своим делам куда подальше. А если она не знает куда, то я в грубой словесной форме задам ей направление.

К вечеру можно было вздохнуть: со своей задачей мы успешно справились, осталось лишь сделать несколько запросов, оформить итоговый документ. Я решила разрядить обстановку и разрешила сотоварищам отправиться по домам, а сама засела в отдельном кабинете с намерением корпеть над бумагами полночи. Но мне не дали спокойно поработать. Дверь распахнулась и явила моему взору пятерых солдат.

В пылу ревизорской активности я и не заметила интриги, сплетенной вокруг меня. Меня «заказали». Впрочем, интриги — удел женщин, а мне приготовили «капкан», так что это, явно, дело рук мужских. Просто и эффективно — не убить, а извалять в грязи. Сколько женщин прошли через это. Сколько мужчин ушли от наказания.