Книга Хозяйка Мельцер-хауса, страница 239 – Анне Якобс

— А папа уже на фабрике?

Алисия аккуратно сложила письмо и протянула его Мари.

— Да, он ушел ни свет ни заря. Если увидишь его, передай ему письмо. Иоганн молчит, ничего не говорит про Пауля, но я уверена, что все свои надежды он возлагает на него.

Мари кивнула и взяла письмо. Да, пора было идти, в коридоре уже послышались веселые детские голоса. Мари радостно кивнула Алисии и пожелала ей приятного и не слишком утомительного утра.

Как и раньше, на улицу можно было выйти только через зимний сад, но лазарет доживал свои последние дни, о чем Элизабет и – особенно – Тилли очень сожалели. Мари же, напротив, восприняла это как знак надежды и новых начинаний. Четырех долгих и страшных лет войны было с них достаточно, наконец-то можно надеяться, что орудия замолчат, что больше не будет новых жертв, а военнопленные скоро вернутся на родину. Лишь бы все и правда так сложилось!

Во дворе Мари встретила Гумберта – тот открыл капот автомобиля и залез под него.

— Одну секунду, госпожа, – сказал он и, убрав стойку, закрыл капот. – Сейчас поедем.

Она сделала рукой жест, как бы прося его не суетиться. В такую погожий день она с удовольствием пройдется пешком.

— Скажите, пожалуйста, Гумберт, – начала она, подойдя к нему поближе и делая голос тише. – Тут до меня дошла одна странная новость. Возможно, это ошибка, поэтому я уже сейчас приношу извинения за то, что интересуюсь…

Гумберт словно окаменел и посмотрел на нее так виновато, что в вопросе, собственно говоря, отпала необходимость. Ну конечно же это был он, их дворецкий Гумберт Седльмайер, которого Эрнст фон Клипштайн видел на сцене кабаре. Молодой человек прекрасно изображал бывшего императора и даже императрицу, вызывая смех всего зала. Еще фон Клипштайн рассказывал, что одна дама в зале, сидящая на три места слева от него, просто задыхалась от смеха.

— Значит, вы выступаете в кабаре?

— Это… это была… это была только проба, милостивая госпожа. Вообще-то я вовсе не собирался этого делать, но господин Штегмюллер, директор кабаре, сказал, что сначала он хотел бы узнать, могу ли я выступить перед публикой. И тогда… тогда… я поддался уговорам.

Мари была не в восторге от этой новости. Хотя… если честно, с самого начала было ясно, что в этом странном молодом человеке таятся необычные таланты.

— Я не сержусь на вас, Гумберт, – сказала она, улыбаясь. – Но вы, конечно, знаете, что дворецкий, выступающий в кабаре, не может работать на вилле. Вам придется принять решение относительно того, кем вы хотите быть.

Сглотнув пару раз, Гумберт затараторил, что бесконечно благодарен семье Мельцер, что чувствует себя здесь как дома и вообще не представляет, что когда-нибудь покинет виллу. Он искренне попросил ее не рассказывать о произошедшем Мельцерам. Фройляйн Шмальцлер тоже не стоит беспокоиться из-за этого пустяка.

— Пока я буду молчать, – пообещала она. – Однако если ваше имя аршинными буквами появится на афише, я ничего не смогу Вам гарантировать.

— Нет-нет, милостивая госпожа. Это было в первый и последний раз. Я больше никогда не буду выступать, клянусь вам…

Мари сделала вид, что верит ему, и направилась в сторону улицы. Весна уже вступила в свои права. Если апрель был холодным и негостеприимным, то первые теплые майские дни творили настоящие чудеса. На клумбах зацвели примулы и анютины глазки, на деревьях появились нежно-зеленые почки. Китти на днях уверяла, что можно услышать, как с тихим глухим звуком распускаются почки на буковых деревьях. Густав и его дед уже начали высаживать на грядках свою рассаду.