Книга Хозяйка Мельцер-хауса, страница 174 – Анне Якобс

Ему снились голодные крысы, сидящие в грязных ямах и жадно смотрящие на него своими блестящими глазками. Некоторые прыгали на него и превращались в человеческие фигуры, серые безголовые призраки, состоящие наполовину из земли, наполовину из падали. Иногда это были просто одни униформы без людей или шлемы, под которыми скрывались серые крысиные морды с длинными усами. Ему было жаль этих животных, но они рычали на него и кусали его за руки и ноги.

Просыпаясь от этих снов, он думал, что слышит грохот орудий и свист гранат, и даже когда Сюзанна заверила его, что они находятся вблизи Парижа и что линия фронта проходит далеко отсюда, он был уверен, что не мог ошибиться. Эти звуки так глубоко проникли в его сознание, что он продолжал их слышать снова и снова каждую ночь. Он съеживался под одеялом в паническом страхе и тихо стонал. Он жалел о том, что очень редко падал в обморок, который мог бы спасти его от этого кошмара.

Однажды утром, когда Гумберт пил свой кофе с молоком, по середине больничной палаты проковылял на костылях какой-то раненый. Ему ампутировали левую ногу, но, похоже, он хорошо перенес ужасную операцию и научился довольно ловко передвигаться. Гумберт узнал его, когда тот немного повернул голову, и даже тогда он не сразу поверил своим глазам. Может, он бредит и видит то, что ему рисует воображение?

— Густав?

Тот чуть не потерял равновесие, но все-таки удержался, развернулся и встал у изголовья кровати Гумберта. Он выглядел по-детски счастливым.

— Невероятно! Гумберт! Старина! Какой счастливый случай!

Он плакал от радости. Соседи Гумберта были так расстроганы этой сценой, что тоже прослезились. Густав Блиферт, внук старого садовника. Уже два года как он был солдатом и воевал, сначала в России, затем во Франции. Верден стоил ему левой ноги, которую оторвало разорвавшейся гранатой, вместе с сапогом и половиной штанины. Если бы товарищи не оттащили его назад в окоп, он бы истек кровью где-нибудь на чужой земле. В число военнопленных он попал днем позже, когда раненых на грузовике везли назад в лагерь, а водитель сошел с дороги.

— Они возникли внезапно со всех сторон и открыли по нам огонь, – рассказывал он. – В тот момент мне было все равно, потому что я думал, что так или иначе все кончено, но Господь распорядился иначе.

Ему пришлось немного отойти в сторону, когда мимо них прошла медсестра с подносом, на который она ставила пустые кофейные чашки. Она накричала на него, сказала, мол ему здесь нечего делать и пусть он лучше ходит по коридору, где никому не будет мешать. Густав несколько раз поклонился, усмехнулся и ответил:

— Oui, madame… Merci, madame… D’accord, madame.

Он не собирался уходить в коридор. Вместо этого он сел в ногах у Гумберта, взяв костыли одной рукой и скрестив ноги так, чтобы культя не касалась пола. Рана уже не беспокоила, но вот одно место никак не хотело заживать. «Это так странно, – рассказывал Густав. – Просыпаешься ночью из-за того, что адски болит левая нога. Та самая нога, которая сейчас лежит где-то в Вердене в воронке».

Гумберт вежливо кивнул, хоть и нашел эту картину довольно жуткой. Было удивительно, насколько оптимистично и непринужденно Густав относился к произошедшему, как он шутил и заставлял смеяться всю палату.