Книга Отречение, страница 97 – Алиса Клима

Ларионов понимал опасность вынесения своих сомнений и умозаключений на публику, но это не умаляло его стремления во всем разобраться. При всей импульсивности натуры Ларионов не был лишен рационализма. Он должен был как можно яснее понимать причины и мотивы как собственных действий, так и поступков других. И пока Ларионов не мог дойти до причин и мотивов ликвидации или изоляции большинства из тех, кого он узнал в лагерях, и им подобных, он будто тоже уговаривал себя, что были допущены ошибки, которые должны вскрыться, потому что в противном случае свершались страшное преступление и зло в апокалиптических масштабах.

Но Ларионов страдал от своего малодушия. Он мучился, так как внутри уже знал, что не было никаких ошибок. Совершались преступление и зло. Он понял это, когда произошел расстрел заключенных на плацу – нет, не расстрел даже, а квоты, которые надо было выполнить тогда.

Ларионов попросил сержанта налить ему еще водки.

Чем больше он думал о квотах, о самом понятии «квота», когда речь шла об убиении людей, тем в бо́льшую тоску впадал, осознавая себя частью этой системы, за которую боролся на Гражданской войне, где погибло и пострадало так много родного народа ^[14]. Он был несчастен, поскольку стал чувствовать, что является марионеткой в каком-то большом обмане. Но ведь и он, и многие люди искренне верили и верят в правоту их дела, за которое они сражались. В чем же был обман? И зачем этот обман был кому-то необходим?

Ларионов чувствовал, что ему недостает информации, опыта и наблюдений, чтобы ответить на эти важные для него вопросы. Но с неприятным осадком предвидел, что его поездка в НКВД станет очередным душевным потрясением. Он почему-то не ждал никаких приятных открытий. Наоборот, он уже был совершенно уверен, что его горькие предположения и опасения оправдаются.

Он не решался вынуть из бриджей фотографию родителей – она жгла его карман. И теперь всегда она будет жечь его напоминанием о том, что те, за кого он и его солдаты лили кровь годами, погубили и его родителей, и его жизнь. И где-то покоились князь и княгиня Ларионовы… От этой мысли он снова ощутил жар.

В нем не было желания мстить кому-либо, потому что он понимал бессмысленность претензий. Это было все равно что предъявлять претензии трактору, раздавившему муравья в поле. Их просто перемололо страшными жерновами истории; по ним прошлась «красная орда», захватившая в свою пучину ленивых и безвольных своих детей, дав каждому билет в свой Сухой овраг…

— Москва! – вдруг крикнул кто-то. – Вон, Ярославский видно уже!

Народ мгновенно зашевелился, и Ларионов почувствовал неизбежность происходящего с ним дела. Он был в Москве.

В последний раз он приезжал сюда на несколько дней, когда заходил пьяный на Сретенский бульвар в поисках Веры поздним летом 1937 года – в тот момент, когда Веру уже практически отправили к нему по этапу.

Он всегда с теплом относился к Москве, потому что его первый значимый приезд сюда был связан со знакомством с Верой и ее семьей. Но в этот раз он не замечал красоты и торжественности Москвы: он был слишком напряжен и сосредоточен на визите в главное управление НКВД. Ему казалось, что все эти люди, снующие по улицам – радостные, озабоченные мирскими делами, хлопочущие о чем-то, – не имели к его миру никакого отношения. Он подозревал, что для многих из них ГУЛАГа как бы не существовало и никогда не будет существовать. А он был и его стражником, и его заложником.