Книга Отречение, страница 81 – Алиса Клима

Ларионов не слышал уже ее последних слов. Он бежал, держа под мышкой Дуняшу, и едва успел засунуть ее в вагон, где ее подхватили пассажиры, и запрыгнул следом сам.

Он тяжело дышал, сидя на ступенях, а Дуняша молчаливо стояла позади и держала его за плечо. Ларионов все еще дрожащими руками достал папиросу и закурил. Он сильно затягивался, потом вынул из кармана бриджей свою флягу и залпом осушил ее.

— Фу-у! – скривила мордашку Дуняша. – Пахнешь, как папка, когда он пьяный приходит.

Ларионов окинул ее взглядом и утер ей нос. Дуняша сосала петушка – единственное, что у них осталось от всех купленных гостинцев, и улыбалась Ларионову, не убирая руку с его плеча.

— Дядя Гриша, миленький, – сказала вдруг она неожиданно ласково. – А почему там все кричали и плакали?

Ларионов молчал, но Дуняша видела, как ходили его желваки.

— Потому что в этой стране живут такие трусы и болваны, как я, – сказал он хрипло.

Мужики, сидевшие на корточках позади, ухмыльнулись.

— Это ладно, – протянул один. – Я тут живу неподалеку. Каждый день эшелоны идут на восток. Туда тысячи, а мож, миллионы людей перевозят. Кому же Сибирь отстраивать? Ермак отличился, а строй – сиделым! Вот и везут народ, как скотину. Да и в вагонах их везут «скотских». Так-то вот, товарищ начальник.

Ларионов был больше не в силах слышать эти, как ему казалось, упреки.

— Вали отсюда, – угрюмо проронил он, отпивая остатки коньяка из фляги. – А то и тебя скоро повезут в таком вагоне.

Мужики переглянулись и на всякий случай быстро испарились. Ларионов вдруг вспомнил, что мать и отец Дуняши наверняка сходили с ума, и поспешно направился к своему вагону.

— Ну наконец-то! – воскликнула Люба. – А нам народ сказал, что вас подняли на поезд. Я уж всю платформу обежала, а вас нигде нет.

Ларионов спустил Дуняшу с рук. Лукич внимательно смотрел на его бледное лицо. Коньячные пары пахнули на Любу.

— Это где ж вы так погуляли? – лукаво прищурилась Люба.

— А мы бабусе гостинцы отдавали! – радостно закричала Дуняша. – Она упала на коленки и попросила хлеба, а дядя Гриша ей баранки отдал и все наши свертки уронил. А там моя халва была! А еще он дядьку материл сильно-пресильно, потому что ему было жалко воды тетеньке дать! А тетенька сильно-пресильно плакала.

Ларионов устало снял фуражку и сел на край вагонки.

— Я тебе еще куплю. Не болтай, а лучше расскажи, отчего мы задержались, – сказал он, стараясь улыбнуться.

— Ты чего там еще натворила? – строго спросила Люба.

— Ничего не натворила! – насупилась Дуняша. – Я по-большому захотела.

Пассажиры вокруг принялись смеяться.

— Ой, – всплеснула руками Люба. – Вы уж простите, Григорий Александрович!

— Налей, что есть, – сказал Ларионов без церемоний Любе и стянул гимнастерку.

Люба быстро посмотрела на мужа. Тот сердито поторопил ее кивком. Никто ничего не спрашивал у Ларионова. Все вокруг уже поняли, что он столкнулся с составом, перевозившим заключенных ИТЛ. Их везли под опеку таких, как он.

Люба сочувственно качала головой, глядя, как быстро Ларионов напивался в тот день, и уже к обеду он был сильно пьян и спал на вагонке в сапогах. Лицо его даже во сне было напряженным.

— Эка мужик перенервничал, – вздыхал Антон Степанович.

Лукич грустными глазами смотрел на Ларионова.

— Кто сеет ветер, тот пожнет бурю, – сказал Лукич с досадой за Ларионова. – Но некоторым это положено по судьбе.