Книга Вера, страница 92 – Алиса Клима

Ларионов принялся ходить по комнате.

— Цела? – спросил он робко, а потом взорвался: – А Варвара куда смотрела?!

— Да цела она, цела! Только испугалась, видно. Она сейчас в бараке. Сидит как статуя… А Варвара ее предупреждала, что в случае чего – к ней.

— Приведи Александрову, я должен с ней поговорить, – сказал он сурово.

— Давно пора, – буркнула Федосья и исчезла.

Ларионов не мог представить, что Ирина зашла так далеко с этим уркой. Он не мог унять волнение и быстро выпил коньяку.

Вскоре Федосья привела Ирину. Она вошла в его комнату и села на диван без приглашения. Ларионов налил коньяку и ей. Она запрокинула бокал и закашлялась. Он приготовил ей чай с сахаром и смотрел на нее, опершись о стол, пока она глотала непрерывно чай.

— Как такое могло приключиться? – спросил он спокойно, и она медленно подняла на него глаза, чувствуя какие-то незнакомые нотки в его голосе. В его взгляде не было прежних холода или резкости. Он выглядел озабоченным.

Внезапно все, что копилось в ней эти дни, вдруг стало литься наружу. Она не хотела даже скрывать своих мыслей и чувств от него. Одиночество измучило ее, и хоть она понимала, что Ларионов ей чужой, что он – начальник лагеря и, стало быть, враг, она не могла больше держать в себе напряжение последних месяцев.

— Там было так холодно и тяжело, – начала она, сжимая красными дрожащими пальцами стакан с чаем, – так одиноко. У меня сильно болели руки! Вы не представляете, как от мороза страшно болят руки… Он был добр ко мне, он согревал меня в своей телогрейке. Я прижималась к нему, чтобы не было так холодно. Потом он дал мне одежду, ведь у меня, кроме этого платья, ничего больше нет! – Ирина расплакалась, утирая нос и глаза рукавами фуфайки.

— Добр, – повторил Ларионов с досадой в голосе и снова вскочил. – Ты позволяла ему лапать себя!

— Но он просто согревал меня! – не выдержала она.

— Он – мужик и уголовник! – негодующе сказал Ларионов. – Тебе никогда не приходило в голову, что такие, как он, обычно не обнимают женщину по-дружески?

— Я читала ему стихи, – продолжала она, и Ларионов видел, как смягчился ее взгляд. – Я рассказывала ему о любви, о добре, о том, как поступают благородные люди…

— Что еще? – спросил он тихо.

— Я рассказывала ему, что люди ради дружбы и любви становятся другими, что любовь может пробудить в человеке самое хорошее, светлое. Мне казалось, он понимал меня…

Ларионов был мрачен, но одновременно в лице его было что-то еще.

— Григорий Александрович, не наказывайте его, – вдруг сказала она и опустила глаза.

— Почему же? – спросил он с досадой.

— Он доверял мне, и если вы его накажете, он больше не будет никому верить. Он же не виноват, что животное чувство взяло верх. Он вырос в горестных условиях и не знал любви и тепла.

Ларионов вздохнул, глядя на Александрову серьезно.

— Я отправлю его в ШИЗО, хотя следовало бы пристрелить! – вдруг сказал он с оттенком ярости в голосе.

Ирина подскочила к нему.

— Прошу вас, не убивайте его! Он не дал мне замерзнуть и погибнуть, – быстро говорила она, глядя ему в глаза.

Он смотрел на нее сверху вниз и чувствовал странное волнение.

— Что, ударить опять хотите? – спросила она тихо.

Ларионов был вне себя от ее дерзости, но перевел дух.

— Ты ведь учительница? – спросил он наконец.