Книга Вера, страница 18 – Алиса Клима

Только раз в жизни, как с печалью однажды понял Ларионов, он ощутил искреннюю радость – не похоть, не интерес для ума, а радость, переполнившую его так, что он не знал, что с этим делать и даже испугался этого восторга, незнакомого прежде его одинокой душе. Это было в лето, когда он возвращался в Москву из Туркестана в поезде с Женей Подушкиным – студентом-медиком, с которым Ларионов познакомился и сблизился в Ташкенте…

Ларионов был ранен в Туркестане несколько раз и после последнего ранения направлен из госпиталя Ташкента домой в РСФСР в увольнение. Женя Подушкин приезжал на практику в госпиталь благодаря хлопотам одного профессора, семью которого Подушкин знал по Москве. Там, в госпитале, они повстречались и подружились, особенно после того, как Ларионов оказался единственным, разрешившим Подушкину осмотреть рану: все остальные красноармейцы отнеслись к Подушкину, как и подобает относиться к практиканту – с недоверием; высмеивали очкарика, называли «лопухом» и «чудиком». Ларионову стало жаль Подушкина, чье лицо неизменно источало заботу, которой так не хватало Ларионову. Сам того не осознавая, он тянулся к таким людям, как Женя, – открытым, честным и чистым.

Оказавшись вместе в поезде, Подушкин опекал все еще не вполне окрепшего Ларионова, который прежде не бывал в Москве. Подушкин был добр к нему и предложил остановиться у него и навестить с ним семью профессора. Он сообщил тогда Ларионову, что у профессора прекрасные дочери – Кира и Вера, и сын – его друг Алеша, студент, надежда советской биологии. Женя с восторгом говорил о своих московских друзьях, и эти восторг, желание говорить о ком-то столь долго были привлекательны для Ларионова, привыкшего к военной жизни с ее сухостью, отсутствием настоящих привязанностей и семьи; частыми сменами мест, смертями, лишениями и внутренним одиночеством в бесконечно сменяющейся толпе.

Женя Подушкин привлекал Ларионова молодостью и невинностью. Ларионову нравилось, как Подушкин восхищенно смотрел на него, такого высокого, сильного, рожденного революцией человека в форме, у которого было боевое ранение. А он – Подушкин – был гражданский и гораздо моложе; к тому же, в чем был совершенно убежден Ларионов, не знавший еще женщин.

Как это бывает свойственно многим молодым людям, Ларионов видел себя героем в седле, неотразимым для женщин и обязанным покровительствовать более слабым и молодым. Он чувствовал определенное превосходство над гражданскими, происходившее больше не от чванливости, а от желания проявить себя. Как юные красивые девушки непременно считают, что все молодые люди хотят обязательно на них жениться, так все привлекательные и самостоятельные молодые люди непременно считают, что все женщины вокруг должны быть сражены их обаянием и мужественностью. В случае с Подушкиным Ларионов тоже испытывал превосходство, но при этом относил его не к гордыне, а к ответственности.

Ларионов не хотел признаваться себе, но всю дорогу волновался и ощущал трепет при мыслях о Москве. Он часто выходил курить в тамбур, выглядывая в форточку. Ему казалось, что воздух Москвы был особенным, ни на что не похожим, но почему-то очень родным. У него даже образовался в горле ком от накатившей за свою Родину гордости.

Поезд медленно катил к вокзалу, и люди в вагонах стали суетиться, радостно говорить на повышенных и возбужденных тонах, тащить тюки и скарб. Как это было замечательно – попасть в Москву!