Книга Вера, страница 108 – Алиса Клима

Ларионов неуклюже и смущенно приказал Федосье всех угостить чаем. Та радостно носилась между комнатами, быстро собрала скромный стол в кухне, и заседание перенеслось из кабинета Ларионова туда. Заключенные с удовольствием пили чай и ели то, что собрала второпях Федосья. Инесса Павловна чувствовала, как ей хотелось плакать от благодарности к Ларионову за его доброту. Все вдруг стали счастливы, и воцарилась веселая и радушная атмосфера. Ларионову нравилось слушать, с какой искренней вовлеченностью эти люди обсуждали строительство на зоне, как они шутили, вспоминая прошлую жизнь. Эти разговоры были ему ближе и приятнее, чем пошлые и однообразные беседы с военными, Тумановым и другими энкавэдэшниками.

Но Ирина была грустна. Она думала об Анисье и о том, как жестоко было ее закрыть в изолятор. Она стояла у огня и не могла участвовать в обсуждении планов реконструкции.

Ларионов оставил своих «гостей поневоле» и подошел к ней. Он оглядывал ссадину на ее лице и чувствовал себя неуклюже.

— Не больно тебе? Я позову Сашу, – сказал он вкрадчиво.

— Нет, нет, это лишнее… – Ирина вздрогнула.

Ларионов переминался с ноги на ногу.

— Ты хоть рада? – спросил он тихо.

Ирина потерла лицо руками.

— Как вы могли так с ней поступить? – резко, но спокойно прошептала она.

— Ну что ты в самом деле? – Ларионов нетерпеливо пожал плечами. – Неужели я снова огорчил тебя?

— Огорчили? Вы отправили в ШИЗО женщину, вашу женщину! – без жалости и милосердия…

— Ира, – прошептал он, заметив, как на них стали коситься люди, – перестань, прошу тебя. Она напала на тебя.

— И что же? Изолятор для всех?

— Да, – промолвил он. – Там могут быть все, раз даже ты там была. Палачи безжалостны.

Ирина вспыхнула, а Ларионов смотрел на нее сверху вниз, не скрывая свою привязанность, как и знание того, как он ей противен, как и горечь от этого.

— Я никогда не смогу вас понять, – сказала она, чтобы скрыть свое смущение: ей было больно признать, что он был интересен ей.

— Я знаю, – спокойно ответил Ларионов. – Неужели ты думаешь, что я настолько жалок, что не понял, как ты презираешь меня? И что я всегда для тебя буду худшим из всех падших людей этого лагеря? Не говори мне этого больше, Ириша. Я уже сам знаю все о себе. И все, что ты говорила обо мне, так и есть. Я – падший человек и таковым всегда буду для тебя и, самое страшное, для себя самого.

Ирина слушала его, едва дыша. Покой в его голосе был обреченностью. Все презрение к нему, отторжение его вдруг стерлись, и остались только жалость к этому одинокому человеку, который вдруг говорил ей такие страшные слова о себе. Она потерянно смотрела на огонь в печи, а он смотрел на нее. Он так хотел умыть ее лицо, в грязных разводах и кровоподтеках. Как бы он желал дотронуться до ее лица, и сам не зная отчего.

Ирина чувствовала, что была готова заплакать от сострадания. И просто молчала – напряженно, тяжело дышала. Ларионов видел ее волнение и чувствовал, как в груди его сжимается что-то от боли. Неужели она не понимала, что он не собирался ее обижать? Неужели ждала от него жестокости?

— Ира, – сказал он, – поди умойся, у тебя все личико измазано. И кровь запеклась. Я все же позову Сашу, чтобы хоть йодом тебе обработала ранку.

Ирина посмотрела на него, думая, как все это было ужасно и как они оба были несчастны теперь, и поспешно ушла умываться. А он раздосадованно смотрел ей вслед.