— Так познакомьте нас! — громко сказала дама, и Пушкин, издали было поклонившийся Алине, подошел к ней, дернув толстыми губами.
— Вы скучаете? Мы тоже. Пойдемте вместе скучать!
Он подвел Алину к дамам. Незнакомка звалась Идалиею Григорьевной Полетикой.
Удивительно свежая и смешливая, с улыбкой пленительной и живой, она была почти красавица. Но что-то тяжелое показалось Алине в подвижном ее лице, — наверное, слишком веский, готовый дрожать подбородок.
Полетика тотчас затараторила, закружила Алину, осмеяла вернисаж, и погоду, и скуку. Через минуту Алине уже казалось, что она знакома с Полетикой вечность. Ее злой и веселый взгляд на мир покорил Алину.
«Право, с этой женщиной можно ничего не бояться в свете», — подумалось ей.
— О, идите же к нам, милый Пьер! — закричала Идалия Григорьевна вошедшему в зал высокому черноусому кавалергарду. Тот с видимым смущением подошел.
— Познакомьтесь, Алина: это самый добрый и самый скучный человек в Петербурге!
— Петр Петрович Ланской, — сухо поклонился военный.
— Чем это вы так недовольны? — сразу спросила его Полетика, чуть нахмурясь.
— Ничем. Наверно, погодой, — сухо ответил он.
Пушкин от них отошел, и Алина вдруг почувствовала тревогу. Она исходила от всех здесь. Безмятежной казалась одна Натали.
В вестибюле к ним подошел д'Антес. Полетика бросила руку Ланского и взялась за него. Катрин вспыхнула. Д'Антес смотрел своими неподвижными голубыми глазами на Натали.
Мимо промчался Пушкин. Белки глаз его на смуглом лице, казалось, светились.
Из дневника Алины Головиной:
«Госпожа Полетика — пожалуй, почти такая же романтическая фигура в нашем свете, как сама графиня Самойлова. Уже история ее рождения — страница романа Дюма. Отец ее, граф Григорий Строганов, был посол наш в Мадриде полвека тому назад и прославился даже в Испании как первый любовник. Говорят, лорд Байрон имел в ввиду его, когда писал свою знаменитую поэму о Дон-Жуане. Среди прочих жертв графа Григорья оказалась жена посла португальского графиня д, Ега, мать которой кстати также была известною поэтессой. Графиня очутилась в интересном положении. Случился скандал, граф д, Ега, кажется, выгнал жену, а через положенный срок на свет явилась моя новая знакомая — Идалия Обортей. Вскоре после того графиня д, Ега стала графинею Строгановой. Это та самая милая, несколько взбалмошная старушка графиня Юлия Петровна, что всем известна своей рассеянной добротой и вторым подбородком при еще отличной фигуре.
Идалия Обортей была рождена, увы, еще вне законного брака, но воспитана как законная дочь. Наконец, она сделала партию не столько блестящую, сколько чрезвычайно выгодную во всех отношениях. Супруг ее господин Полетика — богатый кавалергард и добродушнейшее создание. В свете его зовут за незлобивость Божьей Коровкой. Однако жена его по заслугам зовется Зудой. Да, бедняге Божьей Коровке, должно быть, не сладко приходится со своею веселой и злой на язык законною половиной. Кажется, в ней есть характер и острый, весьма приметливый ум. К тому же к друзьям своим она относится восхитительно пылко.
Мы проболтали весь вечер в ее зеленой, похожей на рощу гостиной, не слыша, как барабанит осенний дождь в высокие окна. Были также д'Антес, Ланской и барон де Геккерн. И хотя сей последний, маленький и плешивый, щебетал и егозил не меньше хозяйки, я все же почувствовала кое-что. Что же, однако? Во-первых, мадам Полетика явно неравнодушна к д'Антесу. Но во-вторых — и это, возможно, как раз во-первых — она еще более ревниво неравнодушна к месье Ланскому. Она всеми силами показывает перед ним свое увлечение Жоржем. Тот отвечает ей, но точно сквозь сон и часто раздраженно. Мысли его явно не с ней, — и это очень заметно.
Один раз Идалия Григорьевна оглянулась с торжеством на Ланского (Жорж как раз положил ей голову на плечо), — но бравый кавалергард равнодушно смотрел в камин. Лицо ее мгновенно отразило растерянность, но тотчас брови сдвинулись очень резко, и она бросилась кокетничать вовсе напропалую, — так что даже поцеловала Жоржа в макушку.
Посол ехидно заметил, что поцелуй этот вовсе не достоин их возраста, — он слишком уж материнский. Ланской, прищурясь, посмотрел на Полетику. Та вспыхнула.
Не очередной ли треугольник любовный передо мною?..
Весь вечер говорили милые пошлости, но мне было весело. Когда стемнело, вместо свечей зажгли большую лампу, матовый шар которой сиял посреди зеленых сумерек и пальм, как луна над тропическим лесом. Огонь в камине пылал, точно костер. По стенам дергались наши огромные тени. Мне казалось порой, что мы какие-то древние люди, остановившиеся на ночлег среди дикой природы, и что мы — ее часть, как деревья, цветы, как дети, и что страстям предаваться естественней, чем мечтаньям…
Послезавтра он, наверно, вернется…»
