Книга Перстенёк с бирюзой, страница 57 – Лариса Шубникова

— Подол у нового летника долговат, – прошептала. – Не привыкла еще.

— Так привыкай, инако упадешь и расшибешься, – Ульяна оглядела узенькую улочку и указала перстом на подворье. – Зина, сюда нам, нет ли?

— Туточки, боярыня, – румяная деваха улыбалась. – Гуляевых.

— Добро. Ты ступай, обожди нас у воротец. Мы кружев торговать, – Ульяна взяла за руку боярышню и ступила во двор.

Настя огляделась, увидала кусты боярышника вокруг дома. Вслед за тем улыбнулась горько: не помог Глаше оберег*, не схоронил от обидчика.

Утресь тётка шепнула, что идти надо в чужой дом да по важному делу, намекнула, что девице помочь, какую обидели. Настя расспрашивать не стала, кивнула и собралась. Думки в голове не о страдалице Глаше, а о себе самой, несчастной. Промеж того и о боярине Норове, и об Алексее…

И ведь думки-то непростые, сплошь неотрадные. Норова боярышня опасалась, а за Алексея тревожилась! Нынче увидала его на подворье боярском, приметила и губу разбитую, и синеву на щеке. Парень улыбался ей, а она – трепыхалась.

— Здрава будь, хозяюшка, – Ульяна улыбалась тётке бледной, что вышла приветить на крыльцо. – Говорят, дочь твоя кружева справные плетёт. Так ли?

Ульяна говорила громко, видно углядела, что соседи навострили уши, повисли на заборе, смотрели на важных гостей.

— Так, боярыня, так, – удивленная баба кланялась. – Зайдите в дом, не побрезгуйте.

В дому чисто, степенно, да и не убого. И полы скоблены, и половицы свежие. Лавки широкие, оконца большие. В светелке малой, куда поманила гостей хозяйка у окна сидела девица...

Настя едва не заплакала, глядя на страдалицу. Лик у девки белый, чуть ли не синий, взгляд потухший. Сама худенькая, пальцы прозрачные, а вот коса долгая и толстая да кончик кудрявый.

— Здрава будь, рукодельница, – и наново Ульяна улыбалась. – Ты гляди, Настасья Петровна, красота-то какая, – потянулась к столу, за каким девка работала.

Девица встала и поклонилась, коса долгая ее свесилась до пола, будто змейка мертвая. Настя лицо удержала, зная, что слезами своими только горше сделает.

— Я б тесьмы взяла, – Ульяна потянула моток. – Экая затейливая. Кто наставлял тебя?

— Большуха Лукина пестовала, – голос у девицы тихий, будто сухой. – Вторым годом померла, животом мучилась.

— Такую мастерицу, пожалуй, и в княжьем городище приветят. Есть у меня знакомица одна из тамошней слободки. Хорошая женщина, добрая. С братом живет. Вдовец он бездетный. Домок справный, подворье крепкое. Так вот знакомица девок учит кружева плесть. Ты, Глаша, поехала бы, науку переняла. А я уж расстараюсь, серебрушек дам на житье. Боярин Норов просил за тебя, разумеешь? – Ульяна бровь изогнула.

Хозяйка тихонько охнула и за горло схватилась тонкой рукой, вслед за ней дочка затряслась.

— Ну, будет вам, – боярыня не дала крику взрасти. – Утресь весточку ей послала, дён через десяток ответ получу. Ты, красавица, в дорогу собирайся, готовься. Поучишься годок, другой, возвращайся, если будет охота. А нет, так там и осядешь, чай, такой девке женишка сыскать, только свистнуть. Приданым Норов не обидит.

Пока мать с дочерью охали, плакали, Настасья стояла ни жива, ни мертва. Подумалось, что боярин Вадим девицу обидел, а теперь откупается, серебром платит. А уж когда размыслила, поняла – отсылают Глашу из-за нее. Норов наигрался девушкой и бросил, а она, Настасья, своего часа ждать станет.