Книга Перстенёк с бирюзой, страница 56 – Лариса Шубникова

Шаги-то совсем близко, того и гляди выйдут из-за угла, увидят.

Норов не долго думая, обхватил Настю и потянул в ложницу свою, едва успел дверь прикрыть. Боярышню из рук не выпустил. И знал о том, что отпускать не захочет ни за злато, ни за благодать, ни за страх смертный.

— Успели, – жёг взглядом кудрявую. – Не трясись.

Она молчала. Норову на миг почудилось, что и дышать перестала.

— Что? Ну что смотришь так? Ворог я тебе что ли? – и злобился, и печалился. – Глаза твои окаянные... Уж какую ночь снятся, спать не дают. Настя, скажи хоть слово.

— Боярин, отпусти, – и заплакала тихонько.

Норову будто железом каленым по сердцу мазнуло! Встряхнул легенькую девушку раз, другой и заговорил горячо:

— Зачем плачешь? Беда какая? Иль я чёртом тебе вижусь? Настя, смотри, как раньше смотрела, улыбку кинь, – потянулся к боярышне и зарылся лицом в душистые волосы. – Знаю, что не люб тебе, но ведь и не противен. Настя, пташка, чем нехорош? – шептал, задыхался.

Разум обронил и не чуял того, что боярышня отталкивает, изо всех силенок рвется из рук Норовских. Опомнился уж тогда, когда уронила кудрявая глиняную канопку и та со стуком упала на пол.

— Отпущу, не трепыхайся, – вздохнул тяжко. – Настя, дурного не сотворю. Разуметь хочу, что тебе надобно. Что дать тебе? Проси, указывай. Отказа ни в чем не будет. Хочешь очелье златотканое? Иль бусы с самоцветами?

Настасья шагнула от Норова, руки к груди прижала и пыталась слезы унять:

— Боярин, зачем же торгуешь меня? Ты и так все порешил, чего ж зря тратиться, – утирала слезы рукавом рубашонки.

Норова проняло, да еще как! Сказать, что любви у нее торгует, так и вовсе возненавидит. Купить можно всякого, но только не тепла сердечного. А вот того тепла и хотелось аж до темени в глазах.

— Не торгую, кудрявая, все, что есть отдаю, – смотрел на девушку, разумея, что напугал ее. Сам себя пугал, такого одурения за собой и не помнил. В бою и то тише был...

— Отдариваться нечем, – глядела сквозь слезы, вроде, и жалела его и боялась.

Норов руки опустил, поник, смотрел на боярышню и дивился красоте девичьей. Волосы шелковые покровом по спине, глаза, что камни драгоценные. Под рубахой грудь высокая трепещет, стан стройный покоя не дает...

— Настёна, ведь не отступлюсь, – правду молвил. – Если б не дал тебе слова ждать, свадьбу справили на Красную горку. И неволить тебя не хочу, и отпустить сил нет.

Она голову склонила, стояла молча, а потом вздрогнула и к дверям ложницы двинулась. Не пустил Норов, взялся за волосы шелковые и к себе потянул. Руками крепкими обвил, прижал к груди и целовать принялся.

Кровь забурлила, разум потух... И вовсе бы не отпустил девицу, но разумел, что стоит она столбушком, сносит безвольно ласки его.

Отступил, смотрел, как текут по щекам ее слезы, да сам себя корил. Без слов подобрал с лавки охабень теплый и накинул на тонкие плечи:

— Ступай, любая, озябнешь, – и подтолкнул легонько к двери.

От автора:

Страда- напряженная летняя работа на полях (в период косьбы, жатвы, уборки хлеба), а также время, пора такой работы.

— Настька, да что ты спотыкаешься? – шипела тётка Ульяна. – Не с той ноги встала?

Боярышня и рада бы ответить, но слов не отыскалось. Рассказать, что ночью глаз не сомкнула? Вертелась на лавке и горе свое нянькала? Промеж того проулок, по которому шли, уж больно узок был да тесен. Заборцы близко друг к дружке, кусты, что по теплу взбухли почками, насажены густо: неба не видать, воздуху не глотнуть. Задыхалась Настасья, но тётке о том не сказала, не захотела тревожить. Молвила иное: