Книга Перстенёк с бирюзой, страница 38 – Лариса Шубникова

Вадим кивнул, смолчал и взялся за ложку. А и чего говорить, если все уж случилось? Знал бы, какой тяжкой ношей окажется Порубежное, тьму раз бы подумал, брать, нет ли. Да и подарок его не так, чтоб удачливым вышел. Вот она, судьбина...

— Дяденька добрый был, – голосок Насти – теплый, отрадный – заставил Норова поднять голову. – Гостинцы мне приносил. То пряником одарит, то леденец подаст. Его уж очень ребятишки любили... А шубу тётенькину я помню, – Настасья обернулась к Ульяне. – Мы тогда в возке ехали, так ей укрывались. Ох, тепло было. А уж потом на подворье Лопухиных ее отдали бабушке Луше. Она ее не снимала ни летом, ни зимой.

Норов едва удержался от улыбки: кудрявая тоску-то вмиг прогнала. Голос уж очень певучий, нежный, да и сама она теплая. Рядом с такой горя не помнишь, а беды сами собой отступают.

Вадим вздохнул поглубже, скинул с себя окаянный морок:

— Ежели что, Ульяна Андревна, после меня твоя вдовья доля будет поболее, чем старая шуба.

— Вадим Алексеич, бог с тобой, – Ульяна перекрестилась на икону. – Ты что говоришь-то? Да и не к тому я разговор начала.

— Боярин... – Настя будто выдохнула, посмотрела испуганно, сжимая ложку двумя руками.

— Ты не к тому, а я к тому. Чтоб знала, по миру боле не пойдешь. Ты привыкай к таким разговорам-то, не пугайся. Тут Порубежное, – сказал просто, будто говорил такое всякий день. – Духовную оставлю отцу Димитрию, он соблюдет. Не знаю, кому крепость отойдет и надел мой, но ты с деньгой в любом месте осядешь и бедности знать не будешь.

— Вадим Алексеич, – тётку, видно, проняло. – За что ж? Я ведь тут всего ничего, а ты...

— За зернь, Ульяна Андревна. Если б не подарок мой, еще неведомо, как бы судьба твоя сложилась.

— Так твоей вины в том нет. Почто расплачиваешься? Ты ж меня не знаешь совсем, чужая я.

— Все что надо, я знаю, – Норов плеснул себе взвару.

— Откуда ж? – всплеснула руками тётка. – Мы и не говорили с тобой до сего дня.

— Слова что? Звон пустой. Дела за тебя говорят. Ты сама в бедности жила, а сироты не бросила. В чужом дому нахлебницей быть отказалась. Да и не робкого ты десятка, Ульяна Андревна. Так поглядеть, в Порубежном тебе самолучшее место.

— И мне по сердцу, – призналась тётка. – Люди тут крепкие неболтливые. Дело свое разумеют. Да и при таком хозяине куда как отрадно.

— А Настасье Петровне? – Норов взглянул на боярышню.

Та посыпала хлеба солью, да уж собралась укусить, но до рта не донесла. Так и сидела, ресницами хлопала.

Вадим уж очень старался не смеяться, но не удержался и хохотнул. А и было с чего! Щеки у Насти румяные, глазенки огромные, а брови изогнуты до того удивленно, что их под кудряшками и не видно.

— Вот всегда с ней так, – засмеялась Ульяна. – Хочешь, не хочешь, а захохочешь.

— Так я же ничего… – Настя положила кусок на стол.

— Так и я не со зла, – Норов улыбку спрятал, любовался девушкой. – Ты ешь, боярышня, ешь. Ну, а мне пора, – с лавки поднялся неохотно. – Слышу, ратные на подворье влезли.

Шел по сеням, посмеивался, а у дверей встал, как вкопанный. Ведь напрочь забыл, что Настасья приветила кого-то у ворот крепости. С того и лик Вадима стал суровым, а кулаки сами собой сжались.

Таким и вышел к воям на крыльцо:

— Все здесь? Митроху не вижу Шебутного, – злобился Норов.