Книга Перстенёк с бирюзой, страница 109 – Лариса Шубникова

— Все в здравии? – шагнул ближе, обнял, но и отпустил скоро. – Боярышню не вижу.

Ульяна только и могла, что глядеть за Вадима и молчать.

— Ульяна, что? – В глазах Норова тревога заплескалась, страх нешуточный. – Настя где? Не молчи, Христом богом прошу! – голос его взвился едва не до крика.

— Тихо, Вадим, – Илья подошел неслышно, положил руку на плечо Норова. – Цела она, жива и здорова. В княжьем городище, у отца Иллариона. Ты в дом ступай, боярыня все обскажет.

Норов оглянулся на притихших дворовых, на работных, махнул рукой, мол, ступайте, а те и потянулись в разные стороны. А как иначе? Боярин погнал.

— В каком городище? – Вадим скинул руку Ильи, вызверился. – Ты шутишь? Настя где?

— Вадимушка, – Ульяна уж разумела, что все хуже, чем думалось, чем представлялось, – уехала она еще весной до Пасхи. Как ты ушел с сотней, так и она....

— Ульяна, что несешь? – не верил, головой мотал. – Какая Пасха? Зачем?

— Вадим, в дом ступай, – Илья надавил голосом, и Норов послушался: взошел на крыльцо, да пошагал в гридню словно во сне.

Ульяна бежала следом, молясь о том, чтоб боярин сей миг не снёс голову Илье, а вслед за ним и ей, глупой.

— Настя где? – Норов упёрся злым взглядом в тётку, едва войдя в гридню.

— Вадим, уехала она по своей воле, – Ульяна встала напротив Вадима, руки сложила урядно, все силилась унять дрожь в коленках. – Просила тебе сказать, что свадьбы не хочет. У отца Иллариона она, при церкви живет. С ней девка твоя, Зинка. Третьего дня весть от Настасьи пришла, все в здравии.

До сего мига Ульяна и не мыслила увидать, как сама своею рукой убивает. Вот то и свершилось, напугало до синевы в глазах: Норов сжал кулаки, бледен сделался, как покойник, а потом поник.

Тётка стояла, слезы глотала, Илья за ее спиной молчал. До того тихо стало, что слышно было как шипит масло в лампадке при старой иконе в красном углу.

— Врешь, – прошептал Норов. – Врешь все.

— Святая правда, – Ульяна нашла силы перекреститься. – Уехала сама.

Опять тишина повисла, да теперь надолго. Думалось Ульяне, что времечко замерло, остановилось. Илья стоял недвижно, едва не касаясь грудью спины Ульяны, сама она и дышать забывала, жалела Норова, терзала себя его болью, зная уж теперь, каково это – любовь поселить в сердце, дать ей взрасти.

— Ступайте, – Норов махнул рукой, но, видно, передумал: – Сказала, что свадьбы не хочет?

— Так и сказала, Вадимушка, – Ульяна заплакала. – Прости, родимый, но как уж вышло.

— Ступайте, – Норов голову опустил. – Ступайте, сказал!

Ульяна, в след за ней и Илья, вышли в сени, встали неподалеку от хозяйской гридни.

— Уля, не тревожься. Он опомнится, за Настей поедет. Там уж и порешат, – Илья качнулся к боярыне, приобнял легонько.

— Иля, я ж сама его... – заплакала, уронила голову на широкую грудь боярина. – И знать не знала, что словами убить можно. Иля...что ж теперь?

Боярин не ответил, да и что говорить?

О том, что теперь, Ульяна узнала ровно другим днем, когда вошла в гридню Норова и увидала поломанные лавки, опрокинутые сундуки. Самого его нашла в дальнем углу подворья: валялся, хмельной, на земле, широко раскинув руки.

В ту страшную седмицу Ульяне пришлось не сладко: Норов метался по хоромам, пугал людей жутким молчанием и стылым взором. Ни одного слова не кинул, ни одного взгляда не подарил. Вечерами садился на коня и носился где-то, ввечеру возвращался, едва дыша от усталости.