Книга Перстенёк с бирюзой, страница 106 – Лариса Шубникова

Малое время спустя, выронила из рук бересту и присела в растерянности на приступку боярского крыльца. Утерла лоб платочком: по середине лета жара стояла. Обмахнулась, чтоб почуять на лице хоть малую толику прохлады, а потом замерла, застыла.

Оглядывала тётка подворье, примечала новые свежие бревна в высоком заборе, какой пожег вражина по концу весны, когда убегая от Вадимова войска, наскочил на Порубежное. Увидала и перильца свежеструганные, взамен тех, которые утыкали стрелами и рядом с какими едва не убили Илью...Илечку....

— Господи, только вздохнули, а тут иная напасть... – кулаки сжала и крикнула: – Петька! Василиса! Где вы там? Ко мне немедля!

Холопы будто поджидали, вмиг показались пред боярыней, поклонились обое.

— Хозяин возвращается. Дождались, – улыбнулась тоскливо. – Бог уберег, не дал беде случиться. Так не спите, пошевеливайтесь. Ты, Василиска, вели стряпухе в ледник идти. Пусть тянет медовуху, ягод свежих. Петя, ты глазами не хлопай, ступай на торжище, выкупи мяса у Проньки. Да гляди, чтоб не обсчитал, как намедни!

— Счастье, счастье-то какое, – запричитала румяная Василина. – Боярин живой едет! – и понеслась, высоко задрав подол запоны.

— Все сделаю, боярыня, не сумлевайся, – Петька ощерился улыбкой, показав широкую щель меж крепкими зубами, а потом и сам подскочил, бросился за ворота.

Через миг уж все подворье гудело, радовалось скорому возвращению Норова, а вот Ульяне и радость, и гадость. Сидела на крыльце, не в силах подняться, раздумывала о том, как обсказать боярину, что Настасьи в Порубежном уж нет, да и не будет.

Едва не заплакала тётка, но лицо удержала и поднялась, спину выпрямила да голову вскинула, как и положено боярыне. Скрыла и печаль, и тревогу, и тоску по Настеньке. Сделала Ульяна шаг, другой, да разумела – одна не снесёт, не выдержит. С того и думки перекинулись на того, на кого уж который месяц глядела неотрывно, счастливилась, отрадила сердце запоздалой любовью.

Боярина Илью привечала, но и лишнего себе не позволяла: стыдно, неурядно и страшно. Тот и сам ходил рядом, но поодаль держался, то ли разумея Ульянины думки, то ли по иной причине, какую тётка узнать не спешила. Боялась услыхать то, что больно резанёт по сердцу, обдаст тоской, обидит нелюбовью. А как иначе? Пойди, угадай – любовь иль сердечное приятельство.

Шла Ульяна вкруг хором, у дальнего сарая встала столбом, да обратно повернула. Зашла за угол, увидала в воротах Илью и вовсе замерла. Любовалась статью его особой, серебристой сединой на висках и взглядом, каким дарил ее всякий раз, когда встречался на пути. Глаз не отвела, глядела прямо на боярина и уж не удивлялась тому, как быстро бьется сердце.

— Здрава будь, боярыня, – Илья поклонился урядно, выпрямился и вновь тревожил взором.

— Здрав будь, боярин, – прошептала, голову опустила.

Тот шагнул ближе, едва не коснулся густой окладистой бородой ее лба:

— Уля, что? – будто почуял ее тревогу. – Что ты? – шептал тихо.

Не снесла тётка, слезу уронила, вскинул руки и положила на широкие плечи боярина:

— Иля, как быть не знаю. Сама виновата, сама дурость сотворила, – говорить-то говорила, а у самой в думках одно – уронить голову на его грудь и не трепыхаться более, не бедовать, чуять крепкое плечо и защиту.