Книга Ведьмино зеркальце, страница 49 – Анна Дуплина

— То кольцо заколдовано оказалось, Мира, не матушке твоей оно принадлежало – ведьме черной. А с помощью него соседка тебя умертвить пыталась.

Голос Дара на рык волчий походил, так сердит он был, да только Мира не придала тому значения. Слова его ранили сильнее голоса незнакомого.

— Что ты такое говоришь? – Отшатнулась Мирослава от Дара, к стене холодной спиной прижалась, рот ладошкой прикрыла неуверенно. Не могло такого быть. Чтоб ее Ожана, да своими руками… Да и ведьмой та отродясь не была. Не то все в деревне болтали бы… – Ошибаешься ты, Дарушка. Ожана не стала бы. Она меня вырастила, мать мне заменила. С младых лет меня знает, нянчила вместе с дочкой своей родной, а тут умертвить…

— А ежели оно так, отчего мы тебя на крыльце бездыханную нашли? Отчего сердце твое в груди не билось совсем? Мы уж и оплакать тебя успели, пока мертвую в терем заносили, а как кольцо Дан с твоей руки снял, так и раскрыла ты глаза свои. Значит, в кольце том беда.

Сердито Дар говорил, да понимала Мира, отчего сердится он, хоть и не верила словам его жестоким. Коли и правда они ее мертвой на крыльце нашли, немудрено, что испугались так сильно. Но знала Мирослава, верила всей душой – не могла Ожана по воле собственной зла ей желать. И пусть словам Миры про Горына не поверила соседка да не вступилась, когда брат родной Миру из дома гнать принялся, но убить не могла.

— Не могла Ожана решиться на такое, с чего ей мне зла желать? – на своем стояла Мирослава.

— Мира…

Не стала слушать Мира его больше, вырвала руку из руки Дана, спрятала лицо свое в ладонях, задрожала вся. Не верила она им, не хотела верить. Пусть и правда в кольце том сила была какая темная, но не могла Ожана знать об этом.

Тихо в тереме сделалось, только ветер в стекло нерешительно бился, словно в дом попасть хотел, да не пускали его хозяева в терем погостить. Мира сердце унять пыталась да мысли собрать, что разбежались по углам, как мыши перепуганные. Дар с Даном знали зло от людей, помнили, как горечь предательства на языке пеплом ощущается, только то не значило вовсе, что все люди злые и бесчувственные. Мира в доброе верить хотела, в то, что любовь сильнее предрассудков, и пусть Ожана ей не матушкой по крови была, а все ж любила ее, как дочь родную.

Дан выдохнул шумно, но не подняла на него глаза свои Мира.

— Ты, Мирослава, никого в дом больше не пускай, – только и вымолвил он.

Тихим голос Дана сделался, неуверенным. Может, то обида Миры на слова их жестокие повлияла, али поняли братья, что ошиблись в суждениях, да только Мирослава не могла на лица их смотреть. Они на Ожану наговаривали, а Мира знала, сердцем чуяла, что не желала ей зла соседка. Только зацепились мысли за слова, что Дан произнес, распахнула глаза Мира испуганно.

— Вы опять уйти собираетесь?

Холодно ей сделалось, в груди от этого холода лютого застыло все. Не хотела она одна больше оставаться в тереме. Пусть и поссорились они, да с братьями дома не так тоскливо было.

— Не сейчас, – опустил Дан ладонь Мирославе на плечо. Скинуть ее она хотела, да не стала – все ж не виноваты братья в том, что не верят в доброту Ожаны. Их научили тому, ка злы и жестоки бывают люди. Братья за Миру переживали, добра ей желали, вот и сердились. – Только нам скоро все равно уйти придется, а ты опять одна в тереме останешься. Может так статься, что снова придет к тебе кто-то – соседка али еще кто из тех, о ком душа твоя тоскует. Ты двери не открывай да в терем не пускай. Они беду принесут. И никто не знает, как на этот раз все обернется.