Онлайн книга «Последняя Ветрожея»
|
Зато в трактире напротив дела шли бойко и из открытых дверей лился смех. — Расскажи ещё что-нибудь, и я куплю тебе кувшин эля! – весело взревел кто-то. Голоса то гремели, то затихали вслед за волной разговоров. День поминания был днём историй. Незначительных, потаённых, печальных, жутких. И правдивых. Сердце Бриды ухнуло вниз, как стриж с печной трубы, и она поспешила мимо трактира к пекарне. В воздухе витало тёплое облако ароматов сахара, пряностей, дрожжей и сливок, и она не удержалась и вошла в дверь следом за молодой парой. Несмотря на запреты королевы, Брида слышала, что пекарь всё же соблюдает старые традиции. На День поминания он подавал речево всякому, кто расскажет историю. Брида не знала, какой историей она могла бы поделиться, но в животе у неё заурчало, а рот наполнился слюнками. Она невесть сколько упрашивала матушку Магди дать ей попробовать речево. И вот оно лежит – ряд румяных слоёных треугольников, исходящих паром, на деревянном подносе у локтя пекаря. Молодая женщина, стоявшая перед ней у прилавка, – уж не Лилибет ли… нет, постойте, наверное, Нэн, та, что прядёт самую гладкую и тонкую шерстяную пряжу на свете, – поправила свою новенькую красную шаль и промолвила: — Я помню, как впервые встретила Микеля в канун солнцестояния, год тому назад. На нём была клетчатая безрукавка, каких я не видывала, и голод ввалил ему щёки. Он предложил моему отцу отработать еду и ночлег в нашей овчарне… и остался. Я помню, как блестели его глаза, когда он узнал моё имя, и как его руки сомкнулись вокруг моей руки, когда я показала ему место, где я так люблю считать звёзды. Я помню, как воспарило моё сердце, когда он попросил меня стать его женой, и как струились по нашим запястьям шёлковые клятвенные ленты, когда мы произносили обеты любви, – прямо как цветные ручейки. Я помню, как надела бабушкины кружева, чтобы пройти под осеняющими арками в тот день, когда я оставила прежнюю жизнь и начала новую, уже не как девушка, но как хозяйка. Пекарь перегнулся через сияющий чистотой прилавок и протянул ей один из треугольных хлебов, завёрнутых в вощёную бумагу. — История твоя хороша. Желаю тебе рассказывать её долго и счастливо. Микель, стоявший рядом с Нэн с красными ушами, прочистил горло и тоже заговорил: — Я родом из Лугоземья, что у западной границы Топколесья. Я помню, как зима съела солнце и побила морозом наши поля. Мы ждали и так и не дождались оттепели, а отчаявшись, отправили старейшин за продовольствием и подмогой. Мы ждали, дрожа от холода и голода. Наконец старейшины вернулись с корзинами сморщенных фруктов и высохшего зерна и с рассказами о земле, где лету нет конца. Солнечный жар внушал больше надежд, чем будущее, погребённое подо льдом и снегом, и мы собрали всё, что могли унести, – всё, что у нас оставалось, – и двинулись в путь через ослепительно-белую пустошь. Я помню павших и потерянных. Я помню, как нас занесло в пылающую пустыню, где облака пыли поднимались навстречу небу и даже камни трескались от недостатка воды. Я помню, как мои родители… Его голос оборвался, и пекарь сочувственно хмыкнул. — Я помню, как остался один, – продолжил Микель, – и отчаялся. Я скитался, пока у меня не осталось сил, и тогда я наткнулся на Дубовую лощину и встретил Нэн. Она стала для меня словно пробуждением от кошмарного сна. |