Книга После войны, страница 124 – Дарья Кузнецова

Деревянное мельничное колесо, на котором я сидел, вспыхнуло от одного только прикосновения к накачанному стихией телу. Даже не успел отпрыгнуть в сторону, да и куда тут прыгать? В окружении горящих и тлеющих кусков ветхого дерева я полетел куда-то вниз. Ударился оземь плечом; вывихнул или сломал, было непонятно, но больно. Покатился ещё ниже, под откос, натыкаясь на какие-то камни и ветки, и с головой ухнул в растаявший ручей. Инстинктивно, спасаясь от обжигающего холода, хлестнул вокруг чистой стихией. Одежда на мне мигом просохла, даже кое-где затлела; а сам я, оскальзываясь в грязи, наугад пополз вверх по склону, совершенно дезориентированный в пространстве.

В какой-то момент, повинуясь инстинктам, шарахнулся в сторону. Что-то огромное, тяжело дохнувшее чужеродной силой, прокатилось совсем рядом, зацепив самым краем по ноге. Чертыхнувшись, я выставил забытый в горячке щит, даже не пытаясь оценить ущерб. Я впал в состояние странного полуоцепенения; боли не было совершенно, тело двигалось быстро и точно, как идеально отлаженный механизм, но голова во всём этом участия не принимала, лишь фиксируя происходящее.

Где-то в стороне, совсем рядом, затявкал пистолет; одиноко, жалко и жалобно. Я, одновременно с этим поднимаясь на ноги, швырнул сгусток огня на звук и, судя по сорвавшемуся крику, раздавшемуся вслед за тем, попал куда надо.

Я затрудняюсь даже примерно предположить, сколько времени продолжался этот хаос, назвать который боем язык не поворачивался. Судя по всему, мы с атаманом остались вдвоём; был бы жив менталист, и всё закончилось бы гораздо раньше. Да и из бандитов если кто выжил, явно предпочёл спастись бегством: большое мужество нужно, чтобы влезть в драку двух сильных боевых магов, и от данного отребья такового ожидать не приходилось.

Дрались молча, берегли дыхание; да и не о чем нам было говорить. Он знал меня и понимал, что пощады не будет, а мне вовсе нечего было сказать: капитан Косарь Домлев погиб несколько лет назад под Приасском, а разбойничий атаман — не собеседник. Дрались отчаянно; не за какие-то там светлые идеалы и высокие цели, а за жизнь, по простому правилу "не ты — так тебя". Идеалы уместны, когда есть какой-то выбор; а если выбираешь между "выжить" и "умереть", без всяких оговорок и сопутствующих, вроде "выжить предателем, или умереть с честью", тут уже волей-неволей уподобишься обычному зверю в дикой природе.

А потом совершенно внезапно наступила темнота.

Проснулся я от боли едва не во всём теле сразу, и определить, что болит сильнее, вот так сходу не получилось. Мелькнула мысль, что лучше было вообще не просыпаться, а когда открыл глаза в попытке оглядеться, окончательно уверился в справедливости этого вывода. Я выбрал, мягко говоря, не самое подходящее время и место, чтобы очнуться.

— Да подержи ты его! — раздался раздражённый мужской голос.

— Тихо, миленький, тихо, — медсестра всем своим незначительным весом навалилась мне на грудь, опираясь ладонью на лоб и с неженской силой прижимая голову к столу. — Потерпи, потерпи, родненький, немного осталось.

— Больно, — простонал я сквозь стиснутые зубы.

— Знаю, что больно, но надо потерпеть, — принялась уговаривать она меня. — Немножко потерпеть, а потом уже не больно будет. Домой вернёшься — живой, жена встретит, плакать от радости будете. Ты только тихо, не дёргайся, скоро уже пройдёт!