Книга Абсолютное оружие, страница 106 – Дарья Кузнецова

Я честно напрягла все силы, пытаясь устоять, но ноги подгибались как две макаронины. Окинув меня насмешливым взглядом, Райш присел на корточки и пружинисто выпрямился, а я бессильно обвисла на его плече. Обозрев открывшийся вид, запоздало сообразила, что кроме наручников и металлического ошейника одежды на капитане нет, а меня даже наручниками обделили. Наконец-то оглядевшись, насколько позволяла поза мешка и отсутствие сил даже на поднятие головы, я совсем растерялась. Вернее, растерялась — это слабо сказано; кажется, цензурно подобное состояние можно назвать «выпала в осадок».

Вокруг была толпа совершенно голых здоровенных мужиков, в которых я не сразу, но опознала собственных же товарищей, штурмовиков. Сразу вспомнилась доктор Иля и её трудности с мужчинами боевых рас. Сейчас я её даже почти понимала. Впрочем, с иронией подумала, что, наверное, на моём месте у несчастной девушки было бы два выхода: либо умереть на месте, либо побороть свои страхи.

Шум прервало какое-то громкое стрекотание и пощёлкивание. Штурмовики нестройной, но вполне невозмутимой толпой поплелись к выходу. Оставалось только подивиться их спокойствию и благодушию; создавалось впечатление, что мы не в плену у чуждых существ, а в какой-то общей раздевалке перед душевой. Не было не то что страшно; даже тревожно не было. Всеобщее деловитое оживление передалось и мне, насколько я вообще могла его перенять в нынешнем обессиленном состоянии.

Вдруг продвижение застопорилось, и неизвестный стрекотун «встрещал» с удвоенной энергией. Кажется, ему не понравился мой способ передвижения в пространстве.

Спорить с ними в словесной форме никто не стал. Райш только скупо жестикулировал (я чувствовала, когда двигалось плечо или голова мужчины), а возмущённый стрекот не стихал. В дискуссию на стороне капитана вмешался Лармес.

— Да ты тупой, — раздражённо, в голос, сообщил он. Вряд ли он рискнул бы ляпнуть что-то такое капитану, так что слова, наверное, адресовались «собеседнику»-стрекотуну. То есть, йали, конечно. Просто вспомнившееся слово «стрекотун» мне понравилось больше.

В исследовательском институте, где проходили наши тесты, среди прочих был прибор, издававший подобные звуки. Большинство учёных и лаборантов очень смутно понимали назначение этой контрольной аппаратуры; его знала, по-моему, только сама доктор Ладога. Не то он был ужасно секретный, не то — ужасно сложный.

А все остальные называли этот по виду монолитный здоровенный кусок железа без опознавательных знаков и средств индикации на внешней поверхности ласково — «наш стрекотун». Поскольку же прибор трещал в разной тональности, порой довольно внезапно издавая достаточно пронзительные звуки, некоторые мужчины, особенно в ночные смены, прибавляли вместо «наш» куда более негативно окрашенное и нецензурное «злое…чий».

— Она его женщина, — громко, по слогам проговорил Ларс. — Его! Слабая! Болеет! Женщина! Как там по вашему, жукоеды тупые? Самка!

Послышались сдавленные, с трудом сдерживаемые смешки. Как хорошо, что я не вижу происходящего, а только слышу; и так уже смешно, а смеяться сил нет, и из-за этого свербит в горле и противно чешется в носу.

Трескотня продолжилась уже на три голоса, после чего на нас плюнули и отправили как есть. Я пыталась смотреть по сторонам, но носом в спину капитана это делать было проблематично, а поднять голову я не могла, только немного повернуть. Кроме тех же пёстрых коридоров ничего рассмотреть не получалось.