Книга Симбиоз, страница 94 – Дарья Кузнецова

Некоторое время я всерьёз раздумывала о том, чтобы проверить это на себе. Ну, или найти какой‑нибудь более надёжный способ самоубийства. А что, удобно: чик — и никаких больше проблем! Но вскоре сумела взять себя в руки и выгнать из «душа». Нельзя быть такой безответственной трусихой и эгоисткой; мне‑то, конечно, полегчает, то есть — будет уже на всё плевать, но каково будет моим? Брату, маме Аде, папе Боре с Василичем? Им на это как реагировать?

Да и повод явно недостаточный. Со мной близкие люди, я жива, относительно здорова и, кажется, я — это всё ещё я. Чем не повод для радости!

Ладно, радоваться, может, особенно и нечему, но кончать с жизнью — тоже, мягко говоря, не вариант. Люди живут и в худших условиях, а я… с жиру бешусь, вот! Надо быть благодарной за то, что у меня есть, а не придираться к мелочам. По — хорошему, стоило бы прямо сейчас одеться и выйти наружу, успокоить своих и объясниться, но сейчас на это сил точно не было.

Я подошла к кровати, на ходу пытаясь рассмотреть собственное тело со всех сторон и хоть немного привыкнуть к обвившим его узорам. И понять, они действительно настолько жуткие, как мне кажется, или в этом можно найти свою красоту?

Кстати вспомнилось, что при желании красоту можно найти в любом явлении природы, и я постаралась себя успокоить. Если забыть, что это тело — моё, а чёрные линии на нём — на самом деле отдельное живое существо, редкая сетка узора лежала удивительно гармонично, как специально нарисованная. Повторяла изгибы, даже подчёркивала достоинства фигуры.

Я осторожно пощупала широкую тёмную полосу на талии; здесь, в отличие от рук и лица, она над кожей не выступала и вообще почти никак не ощущалась. Прислушалась к себе и вновь не нашла никаких изменений, даже мысли и эмоции, кажется, были мои. Оно ещё спит? Интересно, и надолго это?

Вскоре рассудив, что стоять нагишом посреди комнаты — не лучший вариант, я присела на кровать. Потом закуталась в лёгкое пушистое одеяло, прилегла поудобнее. Было грустно и обидно, и очень хотелось, чтобы всё это оказалось сном. Вообще — всё, начиная со знакомства со свихнувшимися учёными, тоже затерявшимися сейчас в недрах этого летающего города. Интересно, они хотя бы живы? Впрочем, я даже догадывалась, почему нам их до сих пор не показывали: их тоже принудительно изваляли в этой чёрной гадости, и не хотели нас прежде времени спугнуть.

От учёных мысли вновь вернулись к моей собственной загубленной жизни. Минутная слабость, к счастью, миновала, и я уже сама удивлялась мыслям о самоубийстве. Конечно, сложившаяся ситуация была очень неприятной, но могло быть значительно хуже, а жить можно и здесь. Наверное. Я, правда, не умею плавать, но не думаю, что когда‑нибудь окажусь поблизости от поверхности воды, да ещё с необходимостью самостоятельно на ней держаться.

Попытки задуматься над дальнейшей судьбой не принесли ничего, кроме новой волны тоски и жалости к себе. Вряд ли здесь нужны корабельные механики. Здравый смысл попытался напомнить об Андрее, который, будучи пилотом, нашёл здесь своё место, но мне уже было не до него: я плакала, тихо и почти без слёз. Потом, уже на границе сна и яви, с иронией подумала, что моё существование в последние дни при всём многообразии перемен сводится к трём состояниям: сну, еде и хроническому безделью. С редкими перерывами на слёзы.