Книга Тебе никто не поверит, страница 78 – Майарана Мистеру

Перед сном я долго стояла у окна, глядя на тёмный двор, на конюшню, на калитку для прислуги, через которую целую жизнь назад выводила Литару. Завтра всё изменится. Что бы ни ответила Кардина, каким бы ни вышел разговор, завтра между нами кончится игра в любящую матушку и почтительную дочь, которую мы обе вели с таким прилежанием. Я честно поискала в себе страх и не нашла. Нашла только злое нетерпение, больше похожее на голод.

* * *

Утро я переждала. По давно замеченной мною привычке до полудня Кардина занималась счетами и письмами, и мешать ей в эти часы не стоило даже с добрыми вестями. Мои вести добрыми не были.

Матушку я нашла после полудня в малой гостиной, за рукоделием. Она вышивала шёлком по канве, ровными мелкими стежками, и зимний свет из окна лежал на её безупречном проборе. Идиллия, хоть на медальон её пиши. Я прикрыла за собой дверь и повернула ключ.

Щелчок замка прозвучал в тишине гостиной оглушительно.

Кардина подняла голову от вышивки. Посмотрела на меня. На дверь. Снова на меня.

Сердце у меня стучало ровно. Я отметила это между делом, мимоходом, и уже почти не удивилась. С каждой неделей этой новой жизни во мне что-то потихоньку каменело, и я пока не решила, радоваться этому или пугаться.

— Что это значит, милая?

— Это значит, что нам нужно поговорить без слуг, матушка. — Я прошла через комнату и села напротив неё, спина прямая, руки на коленях, всё, как учили её же гувернантки. — Разговор недолгий. Но очень личный.

— Вот как. — Она аккуратно воткнула иглу в канву. Лицо её не выражало ничего, кроме лёгкого вежливого недоумения. — Я слушаю.

Я досчитала про себя до трёх. Первую фразу я отшлифовала за ночь до блеска, и подавать её следовало ровно, без нажима, словно счёт в хорошей лавке.

— Монетная улица, — сказала я. — Ювелир. Достойный мастер, говорят. И расписки хранит бережно. Меняла у восточных рядов тоже человек аккуратный. А наёмные кареты, матушка, это и вовсе прелесть что такое. Едут куда велено и не задают вопросов.

Я замолчала. Пауза была отрепетирована тоже.

Кардина сидела неподвижно. Совершенно, безупречно неподвижно, и только зрачки её сузились так, что светлые глаза стали почти белыми. Я смотрела в эти глаза и впервые в обеих своих жизнях видела, как моя мачеха ищет слова.

— Не понимаю, о чём ты, — произнесла она наконец.

— Понимаете. — Я не отвела взгляда. — Иначе вы бы уже возмутились и назвали мои слова вздором. А вы молчите и считаете. Не трудитесь, матушка, я помогу. Всё, что мне известно, записано моей рукой и лежит у надёжного человека. Случись со мной любое нездоровье, хоть насморк затяжной, письмо ляжет на стол отцу. Второе уйдёт дознавателям. Инквизиции сейчас очень интересны богатые дома с тайными расходами.

Про второе письмо я лгала. Письмо было одно. Но проверить это Кардина не могла, а инквизиции после разлома в этом городе боялись все, включая тех, кто ею пользовался.

Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивает воск свечи на каминной полке. Кардина медленно, очень медленно разгладила канву на коленях.

— Откуда? — спросила она вместо этого. Бархат из голоса исчез. Остался ровный, сухой, деловой тон, и, право, он нравился мне куда больше бархата. — Кто тебе рассказал эти сказки?

— Город маленький, матушка. — Я чуть развела руками. — Ювелиры любят похвастать знатными заказами. Возчики любят поболтать о щедрых нанимательницах. А слуги везде люди, и глаза у них есть в каждом доме. Вы столько лет были осторожны. Достаточно оступиться один раз.