Книга Тебе никто не поверит, страница 69 – Майарана Мистеру

* * *

Дорога заняла почти два часа. Каменоломня лежала к востоку от города, за холмами, и чем дальше мы отъезжали от застав, тем легче становилось дышать.

На выезде из города нашу коляску всё же остановили. Молоденький стражник с серым от недосыпа лицом заглянул внутрь, увидел отца, герб на дверце, вытянулся и замахал напарнику поднимать рогатку. Ночная охота на чудовище, судя по его лицу, не дала ничего, кроме бессонной ночи всему гарнизону.

Я сидела с самым скучающим видом, на какой была способна, и думала о Томе. Успел или не успел. Узнаю только вечером, и то если повезёт. До вечера оставалось прожить целый день, и прожить его следовало с толком.

Отец всю дорогу говорил. О маме. О том, как она в первый год после свадьбы потащила его смотреть карьер в самый ливень и как они потом сушились у костра со сторожами. О том, что камень она различала на ощупь, с закрытыми глазами, и старые мастера божились, что такого чутья не видели ни у кого. Я слушала, задавала вопросы и осторожно, по крупице, складывала в памяти всё, что он ронял.

В прошлой жизни я не удосужилась расспросить его ни разу. В прошлой жизни у меня было на это время, а желания не было.

Каменоломню я учуяла раньше, чем услышала. В окно коляски потянуло сухой известковой пылью, дымом кузни и конским потом. Потом пришёл звук. Мерный перестук кайл, скрип воротов, окрики, звонкие удары металла о камень. И только потом дорога вынырнула из-за холма, и внизу открылась огромная серая чаша, изрезанная уступами, с деревянными лесами по стенам и белой каменной пылью, висящей в воздухе, словно утренний туман.

Отец придержал меня за локоть, помогая выйти, и я заметила, как он сам на мгновение застыл, глядя вниз, на чашу. Он не был здесь много лет. Об этом он не сказал ни слова, но пальцы на моём локте на секунду сжались крепче.

У въезда нас встречал управляющий, мэтр Ольмер. Сухой, аккуратный человечек в пыльном сюртуке, с журналом под мышкой и цепкими глазами счетовода. Он кланялся, докладывал, сыпал цифрами и через слово поминал «распоряжения госпожи Кардины». За его плечом стоял второй мужчина, и вот он мне сразу понравился куда больше. Кряжистый, седоватый, с лицом, выдубленным ветром до цвета старой меди, и ладонями шириной с лопату.

— Гарт, старший десятник, — представил его отец. — Наряды бригадам, весь рабочий люд, вся выработка на нём. Он тут дольше всех. Ещё твою мать помнит.

— Помню, — коротко сказал Гарт и посмотрел на меня внимательно, из-под тяжёлых бровей. — Похожи, госпожа. Не лицом даже. Взглядом.

Вблизи каменоломня оглушала. Внизу, на дне чаши, всё двигалось. Ползли гружёные волокуши, ходили по мосткам люди с носилками, у кузни звенело железо, и над всем этим висел ровный, слитный перестук десятков кайл, от которого через четверть часа начинало казаться, что так стучит само сердце холма. Белая пыль оседала на плаще, на перчатках, на губах. Она была везде и хрустела на зубах, и я поняла, почему у всех здешних, от Гарта до последнего откатчика, такие светлые, будто седые, брови.

Следующий час отец водил меня по верхним уступам, и я честно смотрела, слушала и спрашивала. Про то, как режут камень и как его поднимают. Про то, сколько бригад и где какая работает. Про воротовые площадки, про откатку, про то, почему одна стена карьера вся в лесах, а другая брошена. Рабочие поглядывали на нас искоса, но без злобы, а один старик, тесавший блок у самой дороги, на мой вопрос про инструмент разговорился так, что Гарт его еле унял. Я задавала простые вопросы и мотала на ус непростые ответы. Больше всего мне понравилось, что на «распоряжения госпожи Кардины» здесь, внизу, у камня, никто не ссылался ни разу.