Книга Тебе никто не поверит, страница 105 – Майарана Мистеру

— Всех, — повторил он наконец. — И мелких?

— И мелких. Особенно мелких.

Он кивнул. Один раз, коротко. Потом, уже отступая в толпу, обернулся.

— Ори заговорила, — сказал он. — Один раз. Ваше имя сказала и что скучает.

И исчез между рядами раньше, чем я нашлась с ответом.

Я стояла у лотка, сжимая в кулаке нечищеные орехи, и торговец что-то говорил мне про урожай и про цену, а я слышала только это. Ваше имя сказала. Больше ничего.

Соберись, Лиссандра. Разревёшься дома.

Орехи я купила. Все, что были.

* * *

Каменоломню я сначала учуяла. В окно коляски потянуло сухой известковой пылью и дымом кузни, потом пришёл мерный перестук кайл, а потом дорога вынырнула из-за холма, и внизу открылась серая чаша, изрезанная уступами, с лесами по стенам и белой пылью в воздухе.

У конторы нас встретил Сайс. За неполные два дня он успел обзавестись серой от пыли курткой, нарукавниками и толстой описью под мышкой, и всё это сидело на нём так, словно он родился при каменоломне. Кланяться он мне не стал. Наклонил голову, коротко и с достоинством, как свободный человек, и я поймала себя на том, что улыбаюсь.

— Госпожа. Гарт в конторе. — Он глянул за моё плечо, туда, где из коляски выбиралась Деб, и вежливо наклонил голову ещё раз. — Доброго дня.

Деб застыла с корзинкой в обнимку и забыла дышать.

— Деб, — напомнила я вполголоса.

Деб порозовела и очень заинтересовалась застёжкой корзинки.

В конторе пахло жаровней, чернилами и всё той же пылью, которая здесь была вместо воздуха. Гарт сидел над разложенными листами, водил по строчкам заскорузлым пальцем и на моё появление поднял глаза без всякого удивления, словно я заходила сюда каждое утро.

— Госпожа.

— Гарт. У меня к вам разговор. Длинный.

— Длинные разговоры лучше сидя. — Он сгрёб листы в сторону и кивнул на табурет у жаровни. — Ну.

Я села, стянула перчатки и начала по порядку.

Про Тома я рассказала столько, сколько ему требовалось знать, и ни словом больше. Человек из нижнего города, оборотистый, надёжный, с долгами расплатился и ищет тихое дело подальше от столичных глаз. При нём дети, четверо. Сироты, которых он не бросил, когда бросить было проще и дешевле.

— Дети, стало быть. — Гарт пожевал губами. — Сколько лет?

— Старшему одиннадцать. Младшей пять.

— В забой не пущу, — сказал он сразу, и голос у него стал тяжёлый. — Хоть режьте. Насмотрелся я в своё время на детей в забое.

— И не нужно. — Я даже руку подняла. — Старший может быть на подхвате наверху. Посыльным, при конюшне, при кузне. Младшие пусть помогают по дому. При общежитии ведь найдётся работа? Воду носить, за курами ходить.

— Работа-то найдётся... — Он поскрёб подбородок. — Дом для семейных у нас пустует наполовину. Комнату дадим, чего ж. Харч из общего котла.

— Жалование Тому я определю сама. А теперь главное. — Я помолчала, подбирая слова. — Слёзы. Гарт, добыча растёт, а платить людям за молчание одними обещаниями я не могу и не хочу. Том станет сбывать малую часть камней. Только малую, и только мастерам-артефакторам, поштучно, без огласки. Деньги пойдут сюда, на жалование и на припасы. Люди должны видеть, что тайна кормит, тогда её берегут.

Гарт долго молчал. Стянул рукавицу, почесал седой затылок, посмотрел в окно, где над уступами висела белая пыль.