Книга Будет больно, страница 70 – Ольга Дашкова

Его слова бьют под дых. Я замираю, не в силах произнести ни слова. Сын? Значит, Марта – сестра Арнольда? А этот человек…

Ледяной ужас прокатывается по венам, сжимает сердце. Теперь я понимаю, почему девочка так похожа на Арни. И почему фамилия Шульц показалась знакомой тете Розе. И почему Андрей намекал, что знание об отце Арнольда должно меня испугать.

Он смотрит на меня, впиваясь взглядом, и в его глазах я вижу то же самое холодное безразличие, что иногда проскальзывает в глазах Арнольда. Только у Арни оно мимолетное, быстро сменяется теплотой, а у этого человека оно постоянное, вечное.

— Я… – начинаю, но горло перехватывает. – Мы…

— Не трудитесь отрицать, – он усмехается, но улыбка не касается глаз. – Я все знаю. Вопрос в другом – что мне с вами делать?

Снег валит крупными хлопьями, заметая дорогу. За окном автомобиля белая пелена, в которой растворяются силуэты домов, деревьев, машин. Как растворяется сейчас моя жизнь, превращаясь в призрачную, неопределенную тень.

Водитель молчит, и я благодарна за эту тишину. Не хочу говорить. Не могу. Слова Александра Генриховича все еще звенят в ушах, словно пощечины, одна за другой, жесткие, безжалостные.

После того, как он отправил Марту в ее комнату – девочка ушла неохотно, с тревогой в глазах, словно предчувствуя что-то плохое, – его лицо изменилось. Маска вежливого хозяина спала, обнажив истинный облик. Жесткий. Холодный. Безжалостный.

— Еврейской девчонке не место рядом с моим сыном, – его слова, произнесенные с презрительной усмешкой, до сих пор обжигают.

Он знал мою девичью фамилию, знал о тете Розе, о маме. Знал все, даже то, что мой отец был картежником. Откуда? Как? Но, я так понимаю, человек его положения может узнать что угодно о ком угодно.

— Подстилкой – еще куда ни шло. Мальчикам нужно развлекаться. Но женой? Матерью его детей? Моих внуков? – мужчина рассмеялся, и этот смех был страшнее криков. В нем не было веселья, только жестокость, только презрение.

Черный внедорожник поворачивает на МКАД, скорость нарастает. Я вспоминаю его слова, его угрозы. Он говорил спокойно, почти буднично, как будто обсуждал погоду или биржевые сводки. От этого спокойствия становилось еще страшнее.

— Но у вас есть выбор, София Валерьевна. Я предлагаю вам пятьдесят тысяч долларов. Наличными. Сегодня же. Вы берете деньги, уезжаете из Москвы, а лучше из страны, и забываете моего сына. Никаких звонков, сообщений, встреч. Вы исчезаете из его жизни.

Когда я не ответила, потому что горло перехватило от унижения и страха, он наклонился ближе. От него пахло дорогим парфюмом, и этот запах теперь прочно ассоциируется у меня с ужасом.

— Или второй вариант: вы продолжаете портить жизнь моему сыну, и тогда я вынужден буду вмешаться. Поверьте, София Валерьевна, я могу сделать так, что вы исчезнете. Не образно, а буквально. Никто не будет искать шлюху, которая отправилась на заработки в Европу. Многие девушки попадают в бордели Амстердама или Берлина и никогда не возвращаются. Никто не узнает, что с вами случилось.

Пытаюсь прогнать эти слова из головы, но они въелись, словно кислота, разъедая изнутри. Он говорил не просто угрозы, он произносил приговор. И самое страшное, что в его глазах, таких похожих на глаза Арнольда, но холодных, как лед, я видела, что он может это сделать. Без колебаний, без сожалений.