Книга Мне. Ее. Нельзя, страница 74 – Ольга Дашкова

Машков начал расшаркиваться, улыбнулся, протянул руку, но я не пожал ее.

— Как себя чувствуешь, Виктор Петрович?

— А что случилось? Хорошо себя чувствую, все прекрасно. Устал, из области вернулся только недавно.

— Это прекрасно, что хорошо, но совсем скоро может быть и не очень хорошо. Слушай, тебе что меньше жалко: руку или ногу?

— В смысле? Я не понял.

Машков побагровел, сделал два шага назад, на его широком лбу выступила испарина, облизнул пересохшие губы. Я надвигался на него, оттесняя мужчину в гостиную, шел медленно, с угрозой в глазах. Машков дошел до дивана и плюхнулся на него. Я подвинул стул, скрипя ножками по паркету, сел рядом, слишком близко, и, уперев локти в колени, уставился в лицо мужчине.

— Ну так что, Виктор Петрович, тебе что не жалко: руку или ногу?

— В смысле? Я тебя не понимаю, Игнат.

— В прямом, если ты не выберешь одно, я отрежу тебе все. Руку или ногу? Марат, неси бензопилу, она в багажнике, обойдемся без целлофана, пусть здесь все зальется твоей кровью.

— Игнат… Игнат… я… я не понимаю, что… что произошло, что я сделал не так? Что случилось… Игнат?

— Отвечай, твою мать! Рука или нога, я тебя спросил!

Нервы сдавали, я слышал лишь удары своего сердца и скрежет зубов.

— Рука, рука, конечно, рука, Игнат, но я… я не понимаю, это какое-то недоразумение, я ничего… абсолютно… я никак…

Марат вернулся через две минуты, на ходу заводя бензопилу, ее рев заполнил все пространство, Машков вжался в диван, губы дрожали, весь бледный, а я, оторвав его руку от груди, встал и вытянул его конечность:

— Давай, Марат!

— Нет, нет, пожалуйста, нет, нет! – Мужчина трепыхался, его накрыла истерика, он начал плакать.

Мы с Маратом переглянулись, это был беспредел, беспредел натуральный, такого я давно не творил, да уже забыл, не собирался начинать. Но в данной ситуации нужно было действовать жестко, если бы мне на самом деле надо было отрезать бензопилой этой твари руку, я бы это сделал.

Если даже потом это оказалось бы ошибкой и Машков на самом деле не знал бы, где находится Алена, я бы все равно это сделал, потому что я должен был хоть что-то делать. Потому что сейчас, в этот момент, я был не человеком, я был зверем, диким, агрессивным, загнанным в угол.

— Где твой племянник, говори!

— Никита? Я не знаю, где он, не знаю, честно, не знаю я.

— Где твой племянник, я спрашиваю, что он из себя представляет? Марат, заглуши. – Помощник выключил бензопилу, в комнате воцарилась тишина, а я снова сел и внимательно посмотрел на Машкова: – Рассказывай, кто он, откуда, какие ведет дела и почему ты мне об этом не сказал?

— Но… но как ты об этом узнал? – Машков заерзал.

Черт, я был прав, моя чуйка не подвела, вот где корень зла, вот где затевается все самое интересное, где плетутся заговоры, интриги и где какая-то несчастная горстка людей вершит судьбы тех, кто правит городом и охраняет в нем порядок.

— Никита, племянник мой, возник из ниоткуда, начал предлагать какие-то дела, какие-то схемы…

— Что? Какие дела? Что за схемы? Что он хотел привезти в город?

— Наркотики. Какая-то новая синтетика. Я не знаю, я вообще… Я против наркотиков, Игнат, ты же знаешь.

— Дальше. Говори дальше.

— Он придумал какой-то план, я даже не знаю, он не посвящал меня в свои дела. Он скрытный, он сам по себе, я даже с детства… Он в детстве был скрытным, его все боялись. Он убил свою мать, ты представляешь?