Книга Двойной соблазн. Малышка для мажоров, страница 77 – Ольга Дашкова

«Скорая» истошно резала воздух сиреной, а сердце парня надрывалось в сумасшедшем ритме. Если бы он знал хоть одну молитву, он бы молился, чтобы с его девочкой ничего не случилось.

Вероника не чувствовала своего тела, оно было невесомым, не парило, а словно находилось в чем-то плотном, обволакивающем. Еще было темно, темно и страшно, она ничего не видела, лишь откуда-то доносились голоса и звуки.

Последнее, что она отчетливо помнила, была резкая боль внизу живота и паника. Потом все чувства погасли, словно кто-то выключил свет, отключив девушку от мира, но не до конца.

Сознание было в таком же вязком тумане, как и тело, кто-то говорил, но она не могла понять ни слова, а когда наконец поняла, оцепенела.

— Сколько уже прошло?

— Сутки.

— Бедная девочка, так жалко.

— Ничего, все хорошо с ней, все у нее еще будет. Ей повезло, что дежурил Вознесенский.

— Это точно. А мальчишка тот все еще сидит под дверями?

— Да, парни говорят, это он ее вытащил из машины. Господи, куда все спешат, разве непонятно, что жизнь одна?

Два женских голоса говорили почти шепотом, потом они пропали, Вероника вновь впала в забытье, но там уже были картинки, была какая-то другая жизнь.

Слишком много света, зеленая лужайка перед домом, по ней со звонким смехом, играя с собакой, бегает ребенок. Это девочка с распущенными светлыми волосами, вот она падает, собака наваливается на нее, лижет в лицо, девочка смеется.

— Давай домой, Стрекоза! И пса своего вредного зови, обед готов.

Вероника хочет разглядеть лица девочки и мужчины на крыльце, но не может, они словно специально отворачиваются от нее. Сердце заходится в бешеном ритме, хочется увидеть больше, понять, что происходит, но все снова исчезает.

— Ягодка, Ягодка, прости меня, я ужасно виноват, прости, малышка… прости…

Кто это? Никита?

А кто был тот мужчина на крыльце дома?

Макс?

Нет. Этого не может быть. Она точно что-то напутала.

Никита все это время, пока Веронике делали операцию, метался по больнице. До этого, нарушая все правила, ехал за «скорой», а теперь вот уже второй час, всеми правдами и неправдами пробравшись в реанимационное отделение, воспользовавшись суматохой, ходил по коридору у палаты Ягодки.

Ему никто ничего не говорил, не объяснял, ссылаясь на то, что он не близкий родственник и не муж. Никита соврал, что является женихом Вероники, доктор как-то странно и сочувственно посмотрел на него и ушел.

Но по обрывкам разговоров и фраз было понятно, что сейчас жизни и здоровью Вероники ничего не угрожает, но она потеряла ребенка. Слово «ребенок» было сродни удару молнии или лобовому столкновению. Ребенок? Какой может быть ребенок? От него, от Макса?

Но это было уже неважно – от кого. Вероника потеряла их ребенка.

Нутро скрутило тугим узлом боли, она растеклась по телу, стало нечем дышать. Никите всего двадцать три года, он не думал о детях, но то, что услышал, действительно причинило боль, он чувствовал ее физически.

Именно до этого момента все, что происходило в его жизни, показалось ничем – все гонки, соревнования, стремление быть первым, попытки что-то доказать матери, отцу. Все стало ерундой после услышанных, кем-то небрежно произнесенных слов в коридоре больницы, что его девушка потеряла ребенка.

Никита несколько раз звонил Максу, но тот не отвечал, и он бросил эти попытки. А когда из палаты вышли две медсестры, проскочил внутрь, натянув на лицо медицинскую маску и застегнув на все пуговицы белый халат.