Книга Лучшая принцесса своего времени, страница 139 – Ева Арк

— Её Величество не может жить, не видя ежедневно инфант, – свидетельствовал французский посол.

1 июня Елизавета покинула Аранхуэс и прибыла в Мадрид 3-го. За ней последовал король, который был так сильно обеспокоен ухудшением состояния её здоровья, что вступил в переписку по этому вопросу с Екатериной Медичи, пообещав, что предложения и пожелания королевы-матери относительно здоровья её дочери будут неукоснительно выполняться, добавив:

— Ваше последнее письмо Вашей дочери, мадам, которое она получила по возвращении в Мадрид, принесло ей больше пользы, чем я могу выразить; оно, так сказать, вернуло её от смерти к жизни, когда Вы объявили о Вашем собственном восстановлении и полном выздоровлении.

Дон Карлос, тем временем, во время отсутствия короля и королевы, оставался в Мадридском дворце под опекой принца Эболи и герцога де Фериа, капитана королевской личной охраны. Фуркево в депеше к Карлу IX ясно пишет, что Филипп II 25 июня выехал из Эскориала, куда он отправился через несколько дней после своего возвращения с Елизаветой в столицу, а оттуда перебрался в Вальсен. Предполагалось, что двор проведёт там июль, поэтому король хотел лично за всем проследить, а также распорядиться, чтобы для заключения инфанта подготовили замок в Сеговии.

— Сир, говорят, – сообщал в Париж посол, – что принц в конечном итоге будет освобождён при условии, что он женится на принцессе, своей тёте, чтобы удовлетворить щепетильную совесть тех, кто принёс присягу ему как к наследнику этого королевства. Король хорошо знает, что у принца никогда не будет ума и упомянутая принцесса будет снисходительна к его многочисленным недостаткам и исправит их лучше, чем любая другая жена, которую можно было бы выбрать для него.

Вскоре после Пасхи у дона Карлоса начался обычный приступ горячки. За ним ухаживал его главный врач Оливарес. За этим недомоганием последовало сильное душевное волнение. Раздражительный характер инфанта, усугублённый теснотой его тюрьмы и душевным напряжением, от которого он страдал, приводил к приступам безумной ярости. Последовавшее за этими приступами истощение, действовавшее на организм, ослабленный лихорадкой, привело к плачевным результатам. Часто, с побелевшими и дрожащими от ярости губами, не в силах больше проклинать своих «врагов», несчастный дон Карлос в изнеможении опускался на свой диван.

— Принц мало ест и почти не спит, – пишет Фуркево. – Он стал заметно худее, а его глаза ввалились. Они кормят его крепкими супами и бульоном из каплунов, в котором растворён жир и другие питательные вещества, чтобы он не совсем утратил свои силы и не впал в изнеможение. Эти супы готовят в апартаментах Руя Гомеса, через которые можно попасть в апартаменты принца, ему по-прежнему никогда не разрешают выходить на улицу и даже выглядывать в окно. Часто принц отказывался от еды, уныло сидя на корточках в своей комнате и приговаривая, что он хотел бы умереть в расцвете своей юности.

Дон Карлос довёл в июне своё воздержание до такой степени, что постился три или четыре дня подряд, выпивая в течение этого промежутка лишь неумеренное количество воды со льдом. Затем он громко потребовал еды и с жадностью съел все яства, поставленные перед ним. И нунций, и посол Тосканы утверждали, что иногда он таким образом съедал за раз паштет из четырёх куропаток и запивал его тремя галлонами воды со льдом. Непрекращающаяся рвота и слабость были результатом такого неправильного питания. Придя в себя от последствий воздержания или обильной трапезы, дон Карлос с проклятиями в лихорадке хватал ртом воздух и бросался к железным прутьям тюремного окна, изо всех сил цепляясь за них исхудалыми руками, так что никто не мог оттащить его оттуда. В такой позе он часто оставался в течение нескольких часов ночью с обнажёнными грудью и плечами, так как в то время стояла сильная жара. В другое время он бросался голым на пол и лежал, издавая самые жалобные стоны и рыдания. Но если кто-нибудь из его охранников заговаривал с ним или пробуждал его от дремоты, которая часто овладевала им, инфант вскакивал с такими свирепыми угрозами на устах, которые приводили в ужас самых сострадательных.