Книга Лучшая принцесса своего времени, страница 114 – Ева Арк

Тем временем испанские врачи и донна Анна Фазардо тщательно подбирали кормилицу для будущего ребёнка Елизаветы. В своё время было пятьдесят кандидаток, претендовавших на эту почётную должность. Каждая дама должна была иметь родословную, доказывающую, что в её жилах нет примеси еврейской или мавританской крови, представить свидетельство о своём рождении, браке и состоянии здоровья, свидетельство от епископа епархии, в которой она проживала, где говорилось, что её семья не была запятнана ересью, а она сама – грязными слухами. Из всех этих дам только три были признаны должным образом компетентными, и каждая из них немедленно получила приказ быть готовой в любой момент отправиться во дворец, когда королева решит, какую даму назначить на столь желанную должность.

Король вернулся в Эль-Боске 14 июля. Впоследствии королевская чета большую часть времени проводила вместе в уединении. С радостью переняв трудолюбивые привычки мужа, Елизавета, пока король размышлял над донесениями, сидела рядом с ним за вышиванием. Вероятно, именно из её кабинета, смягчённый видом своей красивой молодой жены и уступив её мольбам, Филипп II написал своё знаменитое послание Маргарите Пармской, датированное: «Эль-Боске де Сеговия, 31 июля 1566 года», в котором призывал смягчить строгость эдиктов, действующих в Нидерландах, отменить там трибунал Священной инквизиции, и, что важнее всего, даровал наместнице право помилования тех, кого она считала достойными королевской милости. Депеша, содержавшая эти уступки, к несчастью, была отправлена в Нидерланды не раньше, чем король раскаялся в своём милосердии. На следующий день Филипп вызвал нотариуса и в его присутствии и в присутствии нескольких своих советников заявил, что «он не давал регентше права помилования по собственной воле, и, следовательно, не считает себя связанным словом, но что он оставил за собой полную свободу впредь наказывать вождей восстания в Нидерландах».

Мадам ла Кутюр вернулась в июле месяце в Испанию и направилась прямо в Сеговию с депешами, которые ей были доверены для их католических величеств. Королева-мать отправила памятную записку Монгиону, врачу Елизаветы, куда она включила рецепты различных охлаждающих французских и итальянских напитков. Сожалея о невозможности лично посетить Испанию, чтобы быть со своей дочерью во время её родов, Екатерина также обратилась к зятю:

— Я искренне заклинаю Вас, сын мой, любовью, которую Вы питаете к королеве, Вашей жене, приказать, чтобы она ежедневно занималась физическими упражнениями на свежем воздухе; и в других отношениях следовала советам, данными её врачами и дамами.

Кроме того, Екатерина приказала французскому послу поселиться в Сеговии во время пребывания двора в Эль-Боске, и отправлять к ней курьера каждые восемь дней. Тем временем Елизавета наслаждалась прекрасными пейзажами и лесами в окрестностях города. Каждый день она совершала прогулку пешком и в носилках в сопровождении короля или его сестры. Сады Вальсена или Эль-Боске были окружены водами Эресмы, ручья, известного по всей Испании своей превосходной форелью. Однажды в начале августа Елизавета развлекалась несколько часов подряд ловлей форели, очень искренне смеясь при этом со своими дамами. Затем им принесли фрукты, которые королева и её дамы отведали на живописном берегу ручья. Однако усталость Елизаветы от этого приятного времяпрепровождения едва не привела к катастрофическим результатам. По возвращении во дворец ей стало плохо, и в обморочном состоянии королеву отнесли в её покои. Были вызваны врачи, и весь дворец переполошился. Вскоре, однако, Елизавета пришла в себя, и после этого провела спокойную ночь. Беспокойство Филиппа было так велико, что, пока королева отдыхала, он пять раз за ночь тихонько подходил к её постели, чтобы убедиться, что у неё всё хорошо и что её слуги не спят. На следующий день рыбная ловля была запрещена до тех пор, пока королева не родит. Поведение дона Карлоса в течение этого промежутка времени, по-видимому, было образцовым, ибо, хотя он тоже находился в Эль-Боске, его имя никогда не упоминалось в пренебрежительном тоне в депешах Фуркево, который, согласно приказу Екатерины Медичи, обосновался в Сеговии, чтобы сообщать королеве-матери обо всех событиях и сплетнях при испанском дворе.