Книга Жемчужина среди принцесс, страница 70 – Ева Арк

За фигурой Элизора угадывается коннетабль, человек молчаливый и скрытный по натуре, в отличие от Бонниве. Даже досужие сплетники не знали, кто был матерью его незаконной дочери Екатерины Бурбон.

Однажды Маргарита лукаво спросила его:

— Неужели действительно для любви нет места в Вашем сердце?

— Если бы Вы видели моё сердце так, как видите моё лицо, то никогда бы не задали мне этого вопроса, — был его ответ.

Молодая женщина начала расспрашивать его и, в конце концов, он признался, что «любит некую даму, благородство и строгий нрав которой не знают равных». Тогда, притворившись рассерженной, Маргарита в шутку пригрозила:

— Если Вы мне не назовёте имя этой дамы, то больше не услышите от меня ни слова.

— Мадам, у меня не хватит ни силы, ни присутствия духа, ни храбрости произнести при Вас имя той дамы, но, как только Вы поедете на охоту, я Вам её покажу, и я уверен, что Вы согласитесь со мной, что это образец совершенства и красоты.

И вот, наступил день охоты, к которой коннетабль прекрасно подготовился. На нём был плащ из чёрного сукна, расшитый золотом и канителью, шляпа из чёрного шёлка с изображением Амура, которая, как и кинжал, была, вдобавок, украшена драгоценными камнями. Конь же у него был вороной, а сбруя — с золотом и чернью, мавританской работы. При этом он был таким лихим наездником, что, по словам Маргариты, окружающие «с таким восхищением заглядывались на него, что забывали об охоте». Как только им с Карлом Бурбоном удалось оторваться от свиты, тот поспешил помочь принцессе сойти с иноходца, на котором она ехала. Затем, откинув плащ и взяв её за руки, кавалер показал ей спрятанное на груди стальное зеркало и попросил:

— Мадам, прошу Вас, взгляните сюда!

Когда охота закончилась, Маргарита вернулась в замок, не сказав ему ни слова. Но вечером после ужина позвала его к себе и заявила, что он обманщик, раз не выполнил своего обещания и никакой женщины ей не показал.

— Это верно, мадам. А что я Вам показал, когда помог Вам сойти с лошади?

— Ровно ничего, разве только зеркало, которое Вы приставили к нагруднику.

— А что же Вы увидели в этом зеркале?

— Ничего, кроме собственного лица.

— Так вот, мадам, повинуясь Вам, я только исполнил своё обещание, ибо в сердце моём нет и никогда не будет никакого другого изображения, кроме того, которое Вы узрели в этом зеркале…

Затем коннетабль поклялся, что любовь зародилась в его сердце ещё в ранней молодости, но «сначала он от неё не страдал», а теперь «вот уже семь лет, как испытывает безмерные муки».

— Но раз Вы были так долго тверды и старались скрыть от меня свою любовь, — ответила Маргарита, — то я тоже буду тверда и не так-то легко ей поверю. Вот почему я хочу испытать Ваше чувство…

В общем, если коротко, она приказала ему ждать ещё семь лет, чтобы проверить его любовь:

— А когда я этому поверю, я исполню то, что Вы от меня хотите.

В знак же того, что сдержит своё слово, она сняла с руки кольцо, которое влюблённый разломил на две половины, одну оставив себе, а другую — отдав ей. Свой поступок Маргарита попыталась объяснить так:

— То ли она решила показаться ему не такой, какая была на самом деле, то ли ей хотелось испытать и проверить его чувство, то ли, наконец, она любила кого-то другого…

Пока в течение всего 1522 года Франциск разъезжал по всему королевству, готовясь к войне, Луиза Савойская вместе с дочерью в Блуа с тревогой и волнением ждала завершения судебного процесса. Большая часть придворных, поражённых событиями последних месяцев и не знавших, каких бедствий можно ещё ожидать, оставили двор. Мать короля чувствовала усталость и меланхолию, когда вспоминала о своей ушедшей любви к коннетаблю. Мысли о том, что её ненависть к графине де Шатобриан привела к потере Милана, нанеся непоправимый ущерб делам её сына, тоже тревожили её совесть. Из-за душевного волнения и других причин здоровье герцогини Ангулемской сильно пошатнулось, и в течение всего года она периодически страдала от мучительных приступов подагры и других болезней. Парижский парламент так и не вынес толкового решения, оказавшись между молотом и наковальней и, в конце концов, король в октябре 1522 года принял вассальную присягу касательно владений дома Бурбонов от своей матери, фактически объявив коннетабля лишённым земель. Хотя на дофине Овернь, графство Монпансье и прочие сеньории, принадлежавшие ему до брака, никто не покушался, но, если перефразировать классика: для младшего сына Жильбера Монпансье этого было слишком много, а для наследника дома Бурбонов — слишком мало.