Книга На сердце без тебя метель..., страница 321 – Марина Струк

Сестра-экономка молча выдала Лизе до боли знакомую шляпную коробку, побывавшее в починке, аккуратно сложенное траурное платье, шляпку с вуалью и плащ с пелериной из толстой шерсти.

— Барыня передали вам по милости своей, — буркнула сестра, указав на плащ. — Пришли вы к нам по бабьей поре, а ныне ж стужа какая. Нешто смерзнуть желаете?

Замерзнуть Лиза определенно не желала, потому с благодарностью приняла плащ. После дешевой бумазеи шелк приятно скользнул по телу, напоминая, что она выше по положению многих, с кем прежде делила монастырские будни и праздники. Теперь она снова стала самой собой. Той, кем была рождена. И снова принимала имя, под которым явилась на свет некогда в родном имении.

Наталья Михайловна Дулова ждала ее в коляске неподалеку от монастырских ворот. Лиза сразу же узнала ее, едва увидела, несмотря на то, что некогда хорошенькое девичье лицо несколько изменилось. У рта залегли складки разочарования и усталости, а глаза уже не сияли столь восторженно, как прежде. Но при виде Лизы Наталья улыбнулась — открыто, без притворства.

— O, mademoiselle, не думала я, что нам доведется свидеться при таких обстоятельствах. Скорее же, забирайтесь внутрь. Кирпичи еще не остыли. А стоять на таком пронизывающем ветру — поистине мука!

Сказанное ею не таило в себе ни надменности, ни любопытства, ни укора. В голосе Натальи сквозила лишь легкая радость от встречи с тем, с кем не виделся более полутора лет. «Странно, — подумалось Лизе. — мы ведь никогда не были близки с ней».

Когда Лиза появилась в доме графини Щербатской, ее дочь Наталья уже была в поре и выезжала. В доме им удавалось пересечься крайне редко. А вскоре Наталья покинула стены особняка на Мясницкой и никогда более не переступала порога покоев Лизаветы Юрьевны. Последний раз Лиза видела Наталью перед отъездом в деревню, когда та смело бросилась наперерез поезду графини, едва открылись ворота. Тогда Лиза приняла в руки очередную записку, надеясь, что сердце старой графини все-таки смягчится. Но напрасно — записка, переданная ее сиятельству на первой же станции, была немедленно сожжена. Лизу же били по ладоням тростью, приговаривая, что «la curiosité est un vilain défaut^[286]».

— Вам, верно, любопытно, отчего я откликнулась на просьбу матушки Клавдии? — спросила Наталья, едва Лиза заняла место напротив нее в карете.

Этот прямой вопрос, в обход правил политеса, вовсе не смутил Лизу, столько времени прожившую подле Лизаветы Юрьевны и привыкшую к прямоте, свойственной крови Щербатских.

— И это после всего, что прочитала в послании от нее, — продолжала Наталья. — Сказать откровенно, я и помыслить не могла, что вы решитесь на подобный поступок. Мне прежде думалось, что вы la petite souris^[287], как прочие приживалки и богомолки, что бывали при maman. Jeux de chat, larmes de souris^[288]. Но после… тогда в парке, помните? А еще во время прогулки и когда она уезжала в деревню прошлым летом? Зачем вам все это было надобно? Выступить против ее сиятельства — нужно обладать либо огромной глупостью, либо невероятной храбростью. Вы, верно, гадаете, в курсе ли Москва обо всем, что стряслось с вами? Графиня Щербатская умеет хранить тайны, особенно, когда сами герои тайн держатся в тени, не то что я. Так что послание матушки Клавдии, в котором она поведала вашу удивительную историю, стало для меня сродни грому.