Книга Обрученные судьбой, страница 204 – Марина Струк

Тогда же Евдоксия постаралась, чтобы до Ксении донесли строгий наказ боярина — отныне запрещено той покидать терем ни днем, ни ночью. Даже в церковь ей было нельзя ходить на службы да на двор выходить или в сад (хотя насчет последнего Северский велел передать, что может смягчиться со временем, как Бог положит). Количество прислужниц боярских было велено сократить до минимума, и находиться им было положено в другой светлице, в отдалении от боярыни. Хозяйство было снова передано Евдоксии, что быстро вернула себе ключи хозяйские на пояс, довольно улыбаясь, будто кошка дорвавшаяся до сметаны.

Ксения восприняла это как наказание одиночеством, но оно лишь порадовало ее — не будет более подле глаз и ушей Северского, никто не будет следить за каждым ее шагом. Знала б она, чем обернется ее одиночество, не так радовалась бы.

Удаление боярыни от общения с людьми было воспринято холопами так, как и планировали заговорщики, не договаривая умело, либо умалчивая что-то. Поползли шепотки из избы в избу, а потом через приехавших на «гусиную охоту» холопов других бояр по всей приграничной земле слухи пошли, что ляшский полон отразился на боярыне Северской, что лишилась та разума напрочь. Вспомнились девкам и странные ночные молитвы и рыдания хозяйки, ее нападение на Владомира. Стали обращать внимание, как та холодна и сурова с мужем, что приходит навестить ее в терем почти каждый день Божий. Слышали они, как она кричит на него, как сулит ему кары за что-то, а тот лишь молчит, хотя в праве хулить такую жену. Разве ж гоже на мужа голос повышать? Разве ж гоже руку поднимать на него, как видели девки через щель неплотно притворенной двери в светлицу, где сидела Ксения в одиночестве да работу свою вела, резво кладя стежки на полотно? И не ответил ей ничем боярин, только грустно смотрел на жену свою. Жалеет, видать, а может, дитя бережет свое, ведь девки давно знали, что в тягости боярыня их.

Только на Покров увидели люди свою боярыню, когда она вместе с мужем своим в церковь ступила, чтобы праздничную службу отстоять. Тогда-то и заметили холопы, что верно все, о чем шептались украдкой — и в тягости боярыня, и в исступлении ума она. Все видели, как взглядом она метнула в боярина, как только тот свечу поставил за здоровье матери будущей да наследника его, что на свет скоро появится. Все видели, как она оттолкнула от себя мужа, когда тот хотел помочь ей в возок забраться. Другой бы ударил жену за такой позор, а боярин только очи долу опустил, жалея горемычную.

А когда на землю первый снег выпал, так и вовсе боярыня стала дичать. Девки сенные украдкой рассказывали в поварне, что запретили им к хозяйке ходить да дверь плотно затворили в светлицу ее. И немудрено, вздыхали они, ведь боярыня совсем ума лишилась — беснуется, сорвала с окон занавеси, вывернула все ящики скрыни, что стоял в светлице, разбросала-запутала нити шелковые, порезала ткани, что боярин в дар ей из города привез недавно. Ой, что творится-то! А кричит-то как, крестились девки, глядя на перепуганных поварих и поварских людей. Ой, как кричит!

Когда зовет кого-то непонятного, а бывает, что и Марфуту! И при этом имени начинали креститься все, кто был в поварне, испуганно глядя в ту сторону, где стоял терем, хотя и не видели его через стены.