Книга Обрученные судьбой, страница 122 – Марина Струк

— Надоела Московия до нутра самого, до печенок! — проговорил один голос, в котором Ксения распознала Винека, ляха, что всегда был самым мрачным из всех пахоликов, даже когда те собирались у костра, где пили брагу да чубуки смолили. — Домой хочу! Хорошей еды хочу, чистой постели да горячей воды, чтобы смыть с себя всю пыль эту москвитскую!

— Я думаю, ты боле желаешь, чтобы Ева твоя тебе при этом спинку потерла, — раздался голос Эгуся и его задорный смех. — А еще паче — чтоб потерла кое-что другое, да, Винек?

Ляхи засмеялись, зажурчала вода, черпаемая ладонями из речушки и плескаемая на лицо и тело. А после кто-то добавил:

— Подожди, Винек, уже совсем скоро. Такой скоростью мы до границы за тыдзень дойдем, а еще через пару — обнимешь свою Еву. Вот только пан Владислав…

Со стороны лагеря донесся громкий окрик Владислава, видимо, направляющегося к реке и заметившего своих пахоликов, и ляхи поспешили вернуться на стоянку, громко продираясь сквозь кусты. Помертвевшая сперва от услышанного, Ксения опомнилась, стала собирать волосы, заплетать их в косы, но осознав, что не успеет сделать это до прихода Владислава, просто собрала их и запустила за ворот рубахи, укрывая их под тканью. А после накинула кисею да кику натянула на голову, поднялась на ноги, зажимая уже ненужный повойник в ладони.

Значит, она ошиблась. Не кругами около Москвы Владислав ходит, а к границе идет, в Польшу свою. А по пути, видать, у вотчины ее оставит, не зря же признался ей ныне, что должен был сделать это с самого начала.

Она подняла глаза и увидела Владислава, что приблизился к ней, отводя от лица ветви кустарника. Он улыбнулся ей, так широко и счастливо, что у нее дух захватило при мысли о том, как можно вот так улыбаться и при этом так жестоко обманывать. От злости, захватившей ее при этом — на него за обман, на себя — за легковерие, у Ксении даже руки затряслись мелкой дрожью, и ей пришлось сжать их в кулаки, чтобы не выдать своего волнения.

Владислав же заметил светлые пряди волос, что Ксения так и не сумела укрыть под полупрозрачной кисеей, и протянул руку, чтобы коснуться их.

— Я так и знал, что они такие, я помнил, — прошептал он, и Ксения едва не закричала: «Прекрати! Прекрати лгать мне!». Она отшатнулась от него, отступила в сторону, при этом они несколько переместились по берегу: теперь не она, а Владислав стоял спиной к воде. Он снова протянул руку к ней, недоуменно прошептав: «Моя кохана?», и Ксения вдруг, буквально озверевшая от ярости при этом нежном обращении, подняла руки и ударила его в грудь своими маленькими кулачками. Владислав не сумел удержать равновесия, его сапоги скользнули по глинистому берегу речушки, и он рухнул назад, взмахнув руками нелепо, прямо в воду. Ксения же резко развернулась и побежала к стоянке, придерживая одной рукой кику, чтобы та не слетела с головы, другой — длинный подол сарафана, быстро укрылась в темноте возка.

И только тут в стенах, к которым она так привыкла за время своего путешествия, пришли слезы, навалилась острая боль, захлестнувшая сердце волной, и Ксения повалилась на сидение, прижимая ко рту летник, что там лежал, чтобы ляхи, суетящиеся в лагере, не услышали ее рыданий. Кика при этом упала с ее головы, волосы рассыпались по плечам, и она вдруг осознала, что едва не открылась ляху полностью, целиком отдавая себя в его руки, забывая о своей чести, о впитанных с детства истинах. Как же она могла? Как могла? А ранее…? Стыд-то какой! Как она могла?!