Книга Серена, страница 45 – Рон Рэш

— Этого нам едва хватит до весны, – прошептала Рейчел. – Как только отлучу малыша от груди, придется вернуться к работе в лагере.

— Едва ли это будет разумно, – заметила вдова Дженкинс. – Мне не по душе и то, что ты посещаешь тамошние воскресные службы.

— Я продала корову и лошадь вместе с седлом, – сказала Рейчел, – а теперь еще какой-то мохнатый хитрец повадился красть у меня яйца. Что еще мне остается?

— С чего ты решила, что тебя опять возьмут? Из желающих работать в лагере целые очереди выстраиваются.

— Я была хорошей работницей, – возразила Рейчел. – Они об этом вспомнят.

Вдова Дженкинс нагнулась и, негромко кряхтя, подняла Джейкоба с пола. Сев в кресло с плетеной спинкой у самого очага, устроила малыша у себя на коленях. Язычки пламени отразились в очках старухи; огоньки метались в стеклах, как розовые лепестки на ветру.

— Ты воображаешь, что тот мужчина захочет помочь вам, – мягким и ровным тоном объявила вдова Дженкинс, будто не высказывала мнение или задавала вопрос, а описывала непреложный факт.

— Если и так, моя работа тут ни при чем, – повела плечом Рейчел. – Мне надо как-то сводить концы с концами, а лагерь – единственное место, где можно хоть что-то заработать. Другого я не знаю.

Тяжко вздохнув, вдова Дженкинс притянула Джейкоба поближе к себе. Плотно сжав губы в морщинах, старуха едва заметно кивнула; ее взгляд остался упертым прямо в огонь.

— А вы станете присматривать за Джейкобом, если меня возьмут на работу? – спросила Рейчел и ненадолго замялась. – Если нет, я подыщу кого-то другого.

— Я помогала растить тебя саму. Значит, и с этим шалуном справлюсь, – ответила вдова Дженкинс. – Только дождись, пока мальцу исполнится год. Тогда и придет время отлучать его от груди. И учти: денег я не возьму.

— Мне будет неловко, если я не смогу хоть как-то вам отплатить, – вздохнула Рейчел.

— Ну, об этом мы подумаем, когда придет время. Если оно и впрямь придет. Может, еще все наладится. – Вдова покачала Джейкоба на коленях. Восторженно загукав, малыш раскинул ручонки, словно балансируя. – Да уж, если до этого дойдет, твой малец не будет мне помехой, – решила вдова Дженкинс. – Мы с ним прекрасно поладим.

По возвращении домой Рейчел вынула женьшень из мешка и разложила сушиться. Вороны, присмирев, расселись на ветвях; белки поглубже забились в гнезда, лес притих и насторожился – деревья будто жались друг к дружке, ожидая начала обещанной истории, которую им не терпелось услышать.

— Лучше бы нам найти гнездо цесарки, пока дождь не пошел, – сказала Рейчел сыну. – А заодно и пчелок проведаем.

Они направились к лесу за домом, но сперва остановились возле улья, белеющего на самой опушке. Летом Рейчел не приходилось наклоняться так низко, чтобы услышать пчел, но сейчас их дремотное жужжание было не громче ленивого ветерка. Краска на улье потемнела и почти облезла; к весне придется ее обновить, ведь белый цвет успокаивает пчел ничуть не хуже дыма.

«Ты обязана рассказать пчелам, что Эйб умер. Они улетят, если этого не сделать», – объявила ей вдова Дженкинс в день отцовских похорон. Старики верят в подобные небылицы, и, хотя Рейчел не знала наверняка, правда это или нет, так она и поступила. Сняв темные траурные одежды, она облачилась в поношенное льняное платье, а затем дошла до хлева, чтобы завесить лицо белой вуалью из муслина. К тому времени почти все пчелы уже устроились на ночлег, и лишь немногие продолжали хлопотать, когда она подходила к улью. Рейчел помнила, как медленно открылась крышка, и еще помнила запах, ясный и чистый, как у мха на берегу ручья. Спокойно и негромко она обратилась к пчелам, вливая тихие слова в их невнятное бормотание, а после направилась к дому в поздних июньских сумерках. И при этом думала, что издалека ее платье можно принять за свадебное, а ее саму – за невесту. И еще: если бы расстояние считалось не в милях и фурлонгах, а в месяцах, способных вернуть ее к зимним полудням, проведенным в постели Пембертона, то она и сама могла бы совершить ту же ошибку.