Книга Возрождение, страница 14 – Элеонора Глин

Ее ножницы снова застряли в кармане — на этот раз уже не красной вязаной кофточки — и она поиграла ими минуту.

— Ты пришел для чего-то, выкладывай.

— Должен ли я написать книгу, вот в чем дело. Морис думает, что это развлечет меня. Что думаете вы?

— Надо поразмыслить… — она стала разливать чай, — бумаги мало… сомневаюсь, сын мой, оправдает ли написанное тобою на ней ее употребление… но все же… но все же… как облегчение, так сказать, аспирин… быть может… да. На какую тему?

— Это как раз то, о чем я хотел посоветоваться с вами. Роман. Трактат об альтруизме или… или что-нибудь в этом роде.

Она рассмеялась и протянула мне мою чашку — слабый чай, маленький кусочек черного хлеба и крошка масла. Здесь не обходят правила, но меня удовлетворила севрская чашка.

— Надеюсь ты принес свою хлебную карточку, — перебила она, — если ты будешь есть без нее, один из моих домашних получит меньше.

Я вытащил ее.

— Здесь сойдет и позавчерашняя, — а затем она опять преисполнилась интереса к моему проекту и снова рассмеялась.

— Не роман, сын мой, в твоем возрасте и с твоим темпераментом он пробудит в тебе переживания, если ты создашь их у своих героев, а тебе лучше без них. Нет. Что-нибудь серьезное, альтруизм так же хорош, как и что-либо другое.

— Я предполагал, что вы скажете это, вы всегда так практичны и добры. В таком случае, выберем тему, чтобы занять меня.

— Почему бы не историю твоей родины — Бланкшайра, в котором Тормонды жили со времен завоевания Англии, а?

Это привело меня в восторг, но и увидел невозможность этого.

— Я не смогу достать необходимые для справок книги, а получить что-либо из Англии невозможно.

Она отдала себе отчет в этом раньше, чем я заговорил.

— Нет, это должно быть философией или твоим коньком — мебелью эпохи Вильяма и Мэри.

Это казалось самым лучшим, и я решился в одну минуту. Это и будет моей темой. Я, действительно, знаю кое-что о мебели времен короля Вильяма и королевы Мэри^[6]. Таким образом, мы остановились на этом, а затем она задумалась.

— Сегодняшние новости очень серьезны, сын мой, — тихонько прошептала она. — Боязливые предсказывают, что боши^[7] будут вблизи в течение нескольких дней. Почему бы не покинуть Парижа?

— Вы уезжаете, герцогиня?

— Я? Бог мой! Конечно, нет! Я должна остаться, чтобы вывезли моих раненых, если наступит худшее, но я никогда не поверю этому. Пусть бегут трусы. Некоторые из моих родных уехали. Кажется, что те, о которых я говорю, должны будут превратиться в меньшинство, когда будет заключен мир. — Она сердито нахмурилась. — Многие так великолепны — преданны, неутомимы, но есть некоторые… Бог мой! девушки играют в теннис в голубином тире, а германцы на расстоянии шестидесяти пяти километров от Парижа!

Я молчал, но тут же, как будто я сказал что-то унизительное и она должна была защитить их, она прибавила:

— Но их нельзя судить слишком строго. Нет, при нашем национальном темпераменте невозможно, чтобы девушки из общества ухаживали за мужчинами. Нет, нет, а Военное Министерство не берет на службу женщин. Что же им делать, спросите себя сами. Что же им делать — только ждать и молиться. Другие нации не должны судить нас — наши мужчины знают, чего они хотят от нас. Да, да.

— Конечно, они знают.

— Моя племянница Мадлена — та, светловолосая, — затащила меня позавтракать к Ритцу, перед тем, как их прогнал этот дикий налет. Мой Бог! что за картина в этом ресторане! Единственные сохранившие достоинство это Оливье и лакеи. Женщины с головы до ног одетые, как краснокрестные сестры милосердия, некоторые из них американки, некоторые француженки, ухаживающие — я думаю — за здоровыми английскими офицерами, никуда не ранеными. Развевающиеся косынки, накрашенные губы, высокие каблуки. Боже! Я была полна ярости, я, знающая не бросающихся в глаза, преданных делу, хороших представителей обеих наций, да и вас, англичан… Но с вашим темпераментом легко быть хорошими и работать, как следует. Франция полна порядочных американцев и англичан, но те, которые находятся в Париже, вызывают во мне тошноту. Четверть часа работы в день, чтобы иметь право на заграничный паспорт и ношение формы! Фу! Тошно смотреть!