Книга Возрождение, страница 103 – Элеонора Глин

Я поклялся, что заставлю ее полюбить меня, не дав никаких объяснений относительно Сюзетты — пусть она сама поймет все, если ей представится к тому случай.

В тот момент я еще не пришел к утешительному для меня заключению и не усомнился в ее безразличии, так что тогда меня еще не поддерживало чувство триумфа и самоуверенности — меня все еще беспокоили события этого дня.

Я потрудился одеть фрак и белый жилет, а не смокинг, как обычно, и у меня в петличке была даже гардения, которую раздобыл Буртон для этого великого случая.

Я взглянул ей в глаза своим единственным глазом — я думаю, таким же синим, как ее собственные. Она сейчас же отвела взор.

— Я не могу предложить вам руку, милэди, — сказал я немного насмешливо. — Нам придется войти поодиночке.

Она поклонилась и прошла вперед.

Стол был убран прекрасно, а обед представлял настоящее произведение искусства. Шампанское было заморожено в совершенстве, а бургундское было поэмой. Прежде, чем подали рябчиков, зрачки глаз Алатеи потемнели, как ночь. Каждый раз после того, как приносили новую перемену блюд, Буртон благоразумно высылал Антуана из комнаты.

— Когда у вас будет новый глаз и новая нога? — спросила меня моя жена — мне нравится писать это слово — когда мы остались одни.

— Через день или два. Будет так чудесно снова ходить.

— Я думаю…

Тут она, очевидно, сообразила как это все было мне тяжело. Ее жестокое выражение изменилось и она почти прошептала:

— Это… это почти как новая жизнь.

— Я и собираюсь начать новую жизнь… если вы поможете мне. Я хочу покончить со всем бесполезным прошлым. Я хочу совершать действительно стоящие вещи.

— Вы скоро пройдете в Парламент?

— Полагаю, что это займет год или два, но как только мы вернемся в Англию — надеюсь, что это будет около Рождества — мы начнем подготовлять почву.

Она избегала смотреть на меня, и я никак не мог поймать ее взор, но и на ее очаровательный профиль было приятно посмотреть. Я был в восторге от крутого завитка рядом с ухом, а другой, на затылке, наполнял меня желанием расцеловать его и жемчужно-белую кожу рядом.

Думаю, что заслуживаю крупной похвалы за искусство, с которым играл свою роль, — это было игрой. Я был так же холоден, надменен и высокомерен, как она сама, но, в то же время, употреблял все свое искусство, чтобы расшевелить ее и вызвать на разговор.

Она была настолько воспитана, что говорила со мною вежливо, как будто с чужим, с соседом на званом обеде.

Наконец мы заговорили о герцогине, обсуждая ее характер — такой интересный пережиток старого режима.

— Она так добра и снисходительна, — сказала Алатея, — и в ее глазах всегда горит веселая искорка, помогающая ей в трудные минуты.

— Вы тоже смеетесь иногда? — спросил я с напускным удивлением. — Но это, право, чудесно. Я обожаю «веселые искорки», но боялся, что вы никогда не смягчитесь настолько, чтобы мы могли смеяться вместе.

Это, кажется, обидело ее.

— Жизнь была бы невозможна без чувства юмора — даже мрачного.

— Ну, ничто больше не должно быть мрачным, мы вместе можем улыбнуться нелепому, создавшемуся между нами положению, которое, тем не менее, великолепно подходит нам обоим. Вы никогда не будете помехой мне, а я вам.

— Нет… — в ее тоне было нечто, заставившее меня подумать, что ее мысли обратились к Сюзетте.