Книга Тигриный лог, страница 7 – Юлия Чеснокова

— Чем же тебя так заинтересовал тот растяпа, что ты преодолела Кошачью тропу?

— Он… — я помедлила, признаваться или нет? Всё-таки, с буддистами лучше быть честной, они люди веры и религии, зачем врать? — Он поцеловал меня и, кажется, тоже меня не видел.

— Оскверненный монах, — прищурился настоятель и обернулся через плечо, окинув взором стены. — Никто не признается в этом поступке, девочка, а насилу пытать у нас не принято. Никто не признается, потому что за это будет исключен. А исключенным никому не хочется быть.

— Но как же?..

— И я не могу оставить подобного ученика здесь, — кряхтя, дедушка завел руки за спину. — А как узнать? Вчерашней ночью была ежегодная традиция Распахнутых врат. По обычаю, на третий день после посвящения, когда наши новички узнают все тяготы монастырской жизни и знакомятся с ними лицом к лицу, мы даём последнюю возможность передумать и уйти. Просто открываем эти ворота на всю ночь и, если юноша понимает, что не выдержит трудности аскета, которым должен стать, то имеет права без объяснений и упреков уйти. Никто не следит за входом от заката до рассвета, но если порог переступлен, то обратно уже заходить нельзя. Никто раньше не пользовался этим, чтобы сходить куда-то, сделать свои дела и вернуться обратно.

Я замолчала, не зная, стоит ли продолжать свой поиск, если это приведет к изгнанию моего светлого рыцаря из обители. Сжав ткань с изображением тигра, я потупилась.

— И как ты надеялась его узнать, если не видела лица? — проникнувшись моей растерянностью, полюбопытствовал старик. Я выдала то, с чем и пришла:

— Но ведь он же потерял нашивку с рукава…

— Уже вчера днем я не видел ни одного, у кого бы её недоставало, — настоятель задумчиво покивал самому себе. — Когда-то здесь было более пяти сотен воинов. В прачечной хранится достаточно таких вышивок, чтобы незаметно заменить пропажу. А так как своей одеждой мальчики занимаются сами, то никто не выведает, кто же пришил себе вчера новую. Они совершенно одинаковые.

— Мальчики? — глупо потерялась я.

— Нашивки, — улыбнулся старик. — Итак, ты никак не опознаешь монаха, что нарушил правило.

— Я могла бы… я думаю, что узнала бы его, если бы обмолвилась хоть словом.

— Но им нельзя говорить с девушками, — напомнили мне, и я превратилась в красного рака. Захотелось попятиться отсюда бочком, как он. — Что же будем делать? Я тоже желаю узнать ослушавшегося.

— А внутрь мне заходить никак-никак нельзя? — стесняясь, промямлила я, заглядывая за спину дедушки.

— Да, женщинам запрещено проходить внутрь, — я начала огорчаться, но он добавил: — Но в истории бывали и исключения, когда у нас просили защиты, крова или больные и немощные, которым некуда было деться, оказывались у порога. Таких мы принимали, кем бы они ни были.

— Как же больные и немощные залазили в эту недоступную чащу? — сорвалось у меня. Одышка от лихого подъема долго мучила меня, прежде чем я стала ломиться в монастырь. Настоятель критически приподнял одну седую бровь, задумавшись, кажется, глубже, чем даже я. Давно ли он совершал подъем и спуск, чтобы оценить масштаб трагедии? — Автобусы от храма сегодня больше не пойдут, и я прошу у вас крова. Пожалуйста, не оставите ли вы меня на ночь?

— При храме Хэинса есть гостевая для пилигримов, — развел руками старик. — Там ты можешь переночевать.