Книга Ост-Индский вояж, страница 138 – Константин Волошин

— Как сын поживает?

— Иногда болеет, да кто из детей не болеет. Мать его очень хорошо смотрит, и он быстро растёт. Уже третий год, говорит на двух языках, хотя не так ещё бойко.

— И на русском говорит? — встрепенулся Аким.

— Нет, что ты! На англицком и на местном, материнском.

— А… а… — разочарованно протянул Аким и перевёл разговор на другое.

— Гераська не появлялся? Грозился побывать у тебя?

— Давно не видел его. Гоняет где-нибудь. Ищет денежки, наверняка.

На прощание Аким выложил перед другом цепочку с камушком яркого красного цвета. Смутился и сказал:

— Вот… передай от меня твоей Пане подарок. Приобрёл по случаю. Почти бесплатно, а твоей женщине будет приятно. Только скажи, что от меня. Я ведь её никогда не видел, но по твоим рассказам уже будто хорошо знаю.

Сафрон отнекивался, но уступил другу и приобнял его, заметив:

— Ты настоящий друг, Акимушка. Мне будет недоставать тебя, когда ты уйдёшь в море. Но таков мир, такова жизнь. Спасибо, и пусть твои дни пробегут быстрее, а путь твой не окажется таким долгим. Храни тебя Господь!

Лишь через месяц Панарада обмолвилась Сафрону:

— Знаешь, сахиб, я прицепила твой, вернее Акима, подарок. Знаешь, как его оценил мастер-ювелир?

Сафрон лишь скривился, выражая полное незнание.

— Около сотни монет! Золотых! Разве можно дарить такие подарки незнакомым людям, особенно женщинам другого мужчины?

— Он мой лучший друг, Пана! К тому же уверен, что он даже не подозревал о его стоимости. Говорит, что достался почти даром. А Аким не такой, чтобы разбрасываться деньгами. Копит на обратную дорогу и для начала новой жизни у себя на Дону.

— Это очень удивительно, мой сахиб! — всё же молвила она и опустила голову, всматриваясь в драгоценность. — Я и не думала, что когда-нибудь и у меня будет такое, что и другие носят. Нам такое не положено носить.

— Я просил тебя даже не вспоминать о твоём прежнем положении, и уж не говорить вслух, С этим давно покончено! У тебя, надеюсь, уже ничего не осталось от твоей прежней жизни.

Она потемнела лицом и промолчала, озабоченная и встревоженная.

Вскоре Сафрон случайно увидел, как у калитки его двора стоит Хаттон и что-то говорит Панараде. Та порывается уйти, а англичанин пытается удержать её. Сафрон поспешил подойти, скрываясь от внезапного взгляда их двоих.

Панарада первая увидела Сафрона и вскрикнула. Хаттон обернулся и побледнел. Сафрон же быстро приблизился и проговорил сдавленным голосом:

— Какого черта ты тут ошиваешься, Хаттон? Захотел схлопотать по зубам? Ну-ка убирайся отсюда и больше не появляйся ближе квартала! Вон! Прибью!

Хаттон что-то пробормотал невнятное и поспешил уйти, а Панарада с облегчением вздохнула и виновато уставилась на Сафрона. Слова застряли у неё в горле.

— Что ему надо было, Пана? — спросил Сафрон, войдя во двор.

— Мой сахиб, я никак не могла закрыть калитку! Он ногу подставил! И всё уговаривал бросить тебя и перейти к нему жить! Какой наглец! Хорошо, что ты появился. Я сильно испугалась!

— Больше он не появится, моя Пана, — зло ответил Сафрон, но ревность обрушилась на него с новой силой и он вспылил: — А ты не давала ему повода такие предложения высказывать этому проходимцу?

— Как ты мог подумать, мой сахиб! — чуть не плача ответила женщина. — Мне так стыдно и горько! Сейчас он совсем не так любезен был, как раньше. Подумала даже, что он может увести меня силой, да тут соседи стояли с осуждающими взглядами! Какой стыд?