Книга Верхние и нижние, страница 77 – Галина Калинкина

Грибов примечал, прожектор жадно ищет жертвы, охотится за «невоспитуемыми». Совестливые под его потоком излучают тепло, выдавая присутствие жертвы, а бессовестные остаются невидимыми, холодными кусками мяса. «Что же, – задавался вопросом, – как будто слепые налетели на зрячих и насильно принуждают ослепнуть, так, Максим? Незрячие и сами могут прозреть через несколько лет, десятилетий, одуматься, разглядеть. Но коли кому-то видна та ошибочность уже сейчас, что же, добровольно выжигать глаза? Увидеть невидимое за видимым не всякому дано, особенно тому, кто не пытался. Идёт парфорсная охота, бешеная скачка, где зверь погонщиками будет загнан до полного изнеможения, затравлен до полного уничтожения».

К собственному удивлению, Максим Андреевич столкнулся с тем, что новые люди обижаются, когда не разделяешь их восторга обновления. А сами они в азарте наслаждения переменами отклоняются от нормы. И признают аномалию, списывая на издержки процесса. Издержки их перевоспитания, перековки и причинения счастья, по его мнению, – отъём, разбой, изгнание, не всегда равное перераспределение, уничтожение чужого имущества, обрыв родственных связей, истребление жизни. Новаторам не вернуться к оси веры, но они отклоняются всё дальше и дальше, как притянутые магнитом аномальности, как перетянутые канатом на сторону вседозволенности, где не существует норм. Отклоняются и тянут за собою сопротивляющихся. Те тоже наклоняют ось, ухватившись за неё двумя руками. Некоторые, не выдержав давления, разжимают пальцы. Некоторым недоосчастливленным удаётся вырваться из объятий осчастливливающих, и они возвращаются из наклонного в вертикальное положение. Вторых намного меньше первых. Но саму ось веры и нормы вырвать с корнями не удалось никому. Она растёт до сих пор. «Его же Царствию несть конца».

Невозможно человеку пожившему не замечать, как новаторы вошли в раж и вводят нелепые новшества, иной раз не подчиняющиеся логике и рацио. Зачем-то в городе сняли больше сотни электрочасов с остановочных павильонов. Давай узнавай время по солнышку, как направление ветра по слюнявому пальцу. Посбивали с крыш затейливые флюгера – мол, слишком вычурны, старорежимны и нечего им в разные стороны крутиться, когда ветер ныне в одну дует. Вырубили в Хамовниках и Лефортово финские ели, они растут медленно, и заместо них посадили бальзамические тополя. Яузу кое-где спрямили, нечего петлять.

— Отец, не отставай!

Грибов шёл и шёл за всеми, оставаясь наедине с самим собой. Ежедневно к ним в дом № 12 Яузского околотка поступали дикие новости обновлённой жизни, ранящие, как колючая проволока ранит. В январе восемнадцатого года, как снег на голову, декрет об отделении церкви от государства, началась волна изъятия капиталов, земель, зданий у монастырей.

Кажется, тем же месяцем упразднили общество Красного Креста, вместо него создали временную коллегию, а после и ту добили вчистую.

В те же январские дни выпустили декрет о создании РККА – Рабоче-крестьянской Красной армии и первыми сформированными частями предприняли наступление на Ростов-Дон и Новочеркасск.

В феврале до грибовского дома докатилась весть про декрет «О социализации земли», настораживающий крючкотворством и бессмысленностью.

В начале марта правительство советской республики во главе с Ульяновым-Лениным перебралось в Москву и назначило её столицей своего государства; в переезде смысл как раз просматривался: к Петрограду подходили войска противника. Троцкий назначен народным комиссаром по военным делам.