Книга Верхние и нижние, страница 53 – Галина Калинкина

— Он страшнее, чем думаете. Вы потешаетесь над ним, он кажется вам карикатурным. Он вас не любит, бесится, злится. Но чем-то привязан к Максим Андреичу.

— Может, в долг просить готовится?..

— А теперь и подавно не отвяжется из-за меня. Думает, сюда меня приютили с целью добраться до голофтеевского наследства.

— Пф-ф… Это папке-то нужно чьё-то наследство?! Глупо как.

— Он отвратительный человек, ты не понимаешь. Он ведь собак бродячих ловит и шкуры их сдаёт за телячьи.

— Как?!

— Да, Огонёчек, бывают такие люди. И на исповедь ходят, и к причастью. Когда я только думаю о нём, у меня разыгрывается мигрень.

— Завтра пошлю Глеба в коровинскую аптеку на Петровку, там появились китайские мази: пахнут резко, но натираешь виски и о мигрени забываешь.

— В коровинскую? В том доме Чехов жил и там впервые читал «Вишнёвый сад».

В дверь будуара постучали. Оказалось, обойщик просит взглянуть на его работу. Огонёк оставила подругу одну и прошла мимо клеток с жёлтыми прыгающими пернатыми комочками в Тасину комнату у площадки парадной лестницы. С обоями в мелкий цветочный узор действительно стало светлее. Получив одобрение, обойщик принялся убирать следы своей работы и расставлять на место мебель. Возвращаясь в будуар, Огонёк услышала голоса у себя в кабинете, вспомнила, Глеб спрашивал разрешения прочистить решётки. Худенькая скрючившаяся в кресле фигура подруги напомнила ей ребёнка, уснувшего в родительском кресле. Как же живут люди, лишённые доверия к Богу? Могут ли они быть полноценно счастливы, полнокровно, полно и безоговорочно счастливы, как она сама?

В кабинете напротив будуара истопник в сопровождении лакея чистил вентиляционные решетки на стене и квадратные отверстия с латунной крышкой в полу.

— Научу тебя прогону воздуха тута, гляди в оба.

— Так гляжу.

— Так не в окно, а сюда. Эвона как, фабрикантша – девка непорченая, а у ей цельный кабинет и «бу-ду-ар», смешное слово…

— Наши хорошие. Бывают баре отвратные, как кожевенник. Он давеча в столовой слизывал студень с блюдца…

— Жёлудь то исть?..

— Ну да… Скажи, на жирного крота он похож, верно?

— Ага, крепко машет.

— Я ему подавал, и так хотелось завалить тот студень ему за ворот… Чуток балясину не выломил, вышедши. Во, синяк, как давил.

Глеб указал на кожу между большим и указательным пальцем. Влас хохотнул.

— А и завалил бы ему за шиворот… хряку толстошеему.

— Что ты…То гость хозяйской. И Таисию Осиповну жалко… отчим ейный.

— Хозяйской, хозяйской… Они ксплутаторы над нами. Тебе бы в один кружок сходить, правду там такую говорят, голова рухнет. Товарищ Егор сказывал, к простому люду относятся хозяева, как к пикантропу.

— Питекантропу.

— Ну вот поссал я давеча, то исть за дровяным сараем. А тут Максим из оранжереи. Выхолостил меня. Знаешь, как он умеет, глаз прищурит, бровь подымет, губы подожмёт и тихим голосом… так что аж…

— Что стыдно становится?

— Да что стыдно… Обида гудит, как вода в котлах. Мне в такой момент крушить хочется, схватить полено и крушить…

— Что крушить?

— А всё. Чувствую, что ничего против него не могу, тем и злюсь.

— А он?

— А что он… Спрашивает: «Влас, сын Никаноров, по нужде до сортира дойти не могёшь, в зверинце проживаешь?..» Как меня суровость его обижает… Скажет и пойдёт. И выслушивать не станет. И не нуждается. Ну и хер с ним, и мы в нём не нуждаемся.