Книга Верхние и нижние, страница 52 – Галина Калинкина

— О, меня так обыгрывает! Это секретарь Лампы его натаскал.

— Вещий Портфель? – Тася лукаво улыбнулась, глядя на подругу, и прихлебнула горячего чаю с жасминовым цветком.

— Больше не станем его так называть, Тасечка. Он ведь вызывает уважение, да? Ну, что ты сегодня делала, чем занималась без меня?

— Послушай, вот сидим мы, бывало, с экономкой, сумерничаем, как с тобой, а отчим рядом считает вслух: шесть фунтов табаку по пятнадцати рублей, пять коробок пустых по пятьдесят копеек… Бурчит: цены в военную кампанию взлетели, расходы ползут. Потом станет считать, сколько на меня потрачено, вплоть до пуговиц: килограмм дамских пуговиц по три рубля. И нарочно громко произносит, чтоб укорить. А я пуговиц не теряю, у меня все пуговицы смертельно пришиты.

— Цены, конечно, взлетели. Мы книг больше не покупаем. Но зачем же вспоминать его? Кончено с ним.

— Нет, не кончено ничего. Бродила сегодня по вашему саду и думала. Я сегодня много думала, Огонёчек. Отчего так мало места Господу в душе моей? Или вот, когда человек умирает, не докончив мысли, что делается с той половиной, какую недодумал? Вот говорят, смерть начинается с рождения. А рождение от какой точки идёт?

— Ты ставишь сложные вопросы, за что и люблю тебя.

Огонёк вытянулась, устроившись полулёжа, и притянула к себе на тахту два журнала со столика.

— Лампа передала свежие номера «Модного света» и «Красивой жизни». Тут не ставят сложных вопросов.

— О, только не перья! На мне они глупо смотрятся.

— Тут всё больше о помаде для волос, о смене пробки на флаконе мужских духов «В память столетия Отечественной войны 1812 года». В 1914 году – пробка в виде хрустального орла, нынче рекомендуют покупать с пробкой «грудь женщины».

— Пфф… грудь женщины? Ты шутишь… – Тася опустила взгляд на свою блузу из розовой ксандрейки. – Нет, уж лучше задаваться неразрешимыми вопросами, чем листать дамские журналы.

— Как стало рано темнеть… сели в сумерках, а вот черно за окном.

Агния вскочила, едва попав в стерлядки, прошлёпала до двери и повернула выключатель. Свет в открытых плафонах люстры победно вспыхнул. Задержалась у окна.

— Сегодня какая-то опереточная луна. Будто из картона вырезана для театральных декораций. Ах, как стала уставать… Трудно.

— Да, трудно. Нет ни одного дня, какому можно было бы довериться, – глухо из глубокого кресла откликнулась Тася.

— Трудные дни должны быть. Как без них? Но зато ощущаю в себе чувство нужности.

— Мне даже это не придёт: ни любви, ни ночи с мужчиной, ни родов, ни чувства нужности. Я поломанная.

— Кто же будет то в упрёк тебе ставить?

— В госпиталь меня не возьмут. Разве в крайнем случае разносчицей дурных новостей – долго не донесу плохое известье.

— Пусть всё будет не так. Не сковывай руки Богу.

— Огонёчек, Господь не посылает мне утешения. И никого навстречу. Люди думают, такую легко взять – ломаться не станет. Но у меня ведь не голова калечная. Я и Протаса Иваныча давно поняла. Он молодого женского тела хочет и обязательно чтобы с изъяном. Он ведь к Иде теперь не ходит. Не знаю, что у них там вышло, но не ходит.

Огонёк подошла к креслу и обняла Тасю за плечи. Надо как-то дать ей почувствовать безопасность.

— Какие страшные вещи ты говоришь. Но ты больше не бойся его. То кончилось. А наш дом не рухнет.