Книга Верхние и нижние, страница 21 – Галина Калинкина

Макрина Фелицатовна в самом деле привстала с кресла, намереваясь уличить негодницу: небось чай тянет из носика. Но тут же и плюхнулась обратно – всё одно не догнать вертихвостку-племянницу. И продолжила отстукивать металлическими рычажками по чернильной ленте: «О Розалина, будьте моей женой…»

На хоздворе кухарка и Манечка режут яблоки в большой медный таз. Рядом Влас точит топор.

— Влас, подойди-ка. – Огонёк остановилась возле Манечки, схватила ломтик яблока из таза, после печенья показалось кислым. – Смажь в зале дверцу буфета. Скрипит.

— Которую?

— Правую.

— У какого буфета?

— У орехового.

— За тем и звали?

В настырные глаза Власа смотреть невыносимо. У взгляда его есть магнетическая притягательность – чёрные зрачки грешника-монаха, закрывшего себя в скит. А чётко очерченные губы словно нарочно выписаны искусным художником, красивые губы. И вообще весь его нагловатый вид смущает непосредственностью. И поведение, какого не ждёшь, непоследовательное. Уж сегодня-то точно не должен бы Влас задираться и так близко в глаза смотреть, до смущения. После ночного происшествия, взбудоражившего весь дом, ему бы носу не казать из истопницкой. А он, как герой дня, выставляет содранную кожу на руках и ссадину на скуле.

Огонёк, не ответив, направляется в оранжереи, на ходу делая глаза Манечке. Маня понимает молодую хозяйку, как никто. Молчаливый наказ разузнать, чего это Влас ночью по деревьям лазал. Но Огонёк уже скрылась за листвой, а Манечка и рта не открыла. Не станет она расспрашивать Власа при кухарке: ведь говорят, это в её, Манечкины, окна он заглядывал, не с руки ей. И барышню заночевавшую, чудаковатую хромоножку, напужал, не расстроив крепкого Манечкиного сна. Пусть сам оправдывается и терпит наказание, ему назначенное. Вьётся янтарь вкруг смуглой шейки Манечки, головка черноволосая сосредоточенно склонена вниз, руки споро работают. Едва кухарка уносит готовую работу, Влас бросает точило, на два шага приближается к девушке, но замечает худощавую фигуру с руками-ветрилами, направляющуюся к садовой лавке, уставленной тазами и мешками яблок.

— А не врёшь, твою втустепь? Сменяет? На мотор, втустепь? – Кучер, заметно подвыпивший, напирает на раздосадованного Власа.

Истопник откладывает топор на пень-колоду для рубки мяса и птицы. Ненароком не зацепить бы дурака-конюха. Да с него и кулака Власова довольно будет.

Манечка прислушивается: не нравится ей их разговор. Это блажной-то Гермоген, вечно обходящий истопника за пять саженей, вдруг хорохорится и напирает?! Это Влас-то, сроду никому доброго слова не говоривший, обнимает кучера?! Истопник поспешно увёл хмельного, поминутно оглядываясь на девушку: «Идём-идём, там в шкапчике у меня…» Манечка, не выдавая интереса, из-под локтя, убирая прядь со лба, зорко высмотрела, как те двое скрылись в угольном подвале.

Когда вскоре истопник выбрался из-под дома, у скамьи оказалось пусто: ни девушки, ни таза, ни мешка с яблоками. В колыхавшейся садовой листве крошится медленное сумеречное солнце, в кронах зависает слабый благовест с Введенской колокольни. Из окон высокого первого этажа глухо доносится стрёкот пишмашинки. От ворот – хруст дворницкой метлы о брусчатку. И снова топор Власа досадливо запел под точилом.

А через четверть часа мирная благость грибовского сада огласилась криками и смехом. Народ высыпал к крыльцу на хоздвор, где у каретного сарая конюх Гермоген выделывал затейливые антраша. Его подбадривали дворник, сторож, столяр, Влас свистел по-разбойничьи. Хохотали кухарка с прачкой, вытирая краями фартуков слёзы с одинаково распаренных лиц. На малое крылечко из дому выскочили Манечка с Огоньком, со второго этажа, из своих комнат, наблюдала за пляской Макрина Фелицатовна. Оборвавшему танец кучеру Влас услужливо подкатил колоду и помог на неё взгромоздиться. Гермоген с трудом балансировал, но удерживался, а найдя равновесие, затянул романс «Пара гнедых»: