Книга Верхние и нижние, страница 189 – Галина Калинкина

Когда тебе внизу на земле темно, вверху всё больше расширяются горизонты света. Ещё струится тьма, а свет на подходе. Тайная Теплота творит судьбу твою.

Теперь всё темнее на улице. Всё темнее в городе и по всем Советам. А мне всё светлее на душе, всё радостнее. Уморили мою рыжую Радость. Ветра сгубили. Срубили моё Дерево Счастья. А я радуюсь. Всё ближе конец, и всё светлее. Свет Фаворский освещает путь грешника. Тут мрак и тьма, тут плаха и бойня. А там Свет.

И каждый раз во тьме свет загорается, каждый раз! Помнить бы об этом.

Лететь на веру. Жить на веру.

Без радости нет жизни, без совести и покаяния нет смерти.

Моя радость нарастает. Солнце во мне разрастается. Радость моя оттого, что сумел поверить Зовущему, Ниспровергающему кедры. Для того, что превышает разум, нужна одна лишь вера… где совопросник века сего? Не отрешиться, когда все отрешаются. Не отвернуться, когда все отворачиваются. И знать, почему умираю. Зачем.

Я верен Богу, и я вверен Богу. И несу Ему радость понимания. И солнце Его во мне восстаёт и разрастается. Он сказал им: «Вы от нижних, Я от вышних».

И снежный Бог мой, радужный и мотыльковый, кленовый, пчелиный, метельный, ромашковый, ласточковый и светлячковый, олений Бог мой будет всем во всём. Всем во всём. Тайная Теплота мира.

Кончаются дни земного притяжения, наступает бесконечно долгая ночь, и ты вынужден её безропотно принять. И я из безумной Москвы лечу не вниз, а снизу вверх.

А Свет неуничтожим, знайте.

Тело – это заведённый часовой механизм. Бог – Часовщик.

Ждать – всегда трудно. Труднее всего ждать на завершающих шагах.

Господи, продли дни ожидания, но разреши их благополучно.

Ты Существо, мы вещество.

Нужно многое в себе смирить, замедлить, загасить. Окоротить себя. Обуздать. Сделаться меньше и незначительней, не предавая правды.

Всё светлее вокруг. И каждая звезда на месте.

Иду на свет. И Свет неуничтожим.

Здешняя жизнь исчерпана – тамошняя начинается. И всё заново, всё заново.

Что с собой прихватить? Одну лишь душу.

Ни домов, ни фабрики, ни сада, ни десятин, ни соток. Иду налегке. Несу в себе радость узнавания.

Меня здесь давно нет – я отлучился. А испытатели не знали и не могли сделать мне больно. Делали. Но не могли.

Моё сегодня уже закончилось. Жду своего завтра.

Светает. Светлеет. Встречай в своём небесном Беловодье.

Ключи от дома на гвоздике. Занавешены мои зеркала.

Иду, чтобы при встрече сказать тебе самые простые слова.

Чтобы там сказать самые животворящие слова.

Снова сказать тебе самые важные слова.

Просто увидеть и сказать: «здравствуй!» и «я люблю тебя!»

Мы встретимся. И всё довоплотится.

Как странно и неожиданно иной раз сходятся разрозненные события в золотое сечение судьбоносных жизненных обстоятельств. Ты теряешь, находишь, снова теряешь и отчаиваешься. А потом среди навалившейся смертной тоски попадаешь в ненужное тебе, водевильное место. Взбираешься на самую верхотуру, и там, на хорах театрального поднебесья, видишь живым самого дорогого тебе человека, единственного человека, близкого человека, в смерть которого только что почти уверовал. И тот человек, намаявшись и обессилев в не водевильных, а в настоящих страданиях, доверчиво опустил голову на твоё плечо. Вот то милое существо спит у тебя на плече под громкие всхлипывания фисгармонии, под крикливые возгласы каботинов сцены, под всплеск хлопков и топанье ногами, под свист и улюлюканье. А ты сидишь в неудобной позе, с затёкшей рукою и боишься глубоко дышать, чтобы не потревожить чужой непрочный сон. Не видно лица прижавшейся к тебе женщины, лишь скулу щекочет прядь стриженных волос. Едва видна грудь в вырезе блузки – и потому теперь взгляду запрещено туда падать, нужно смотреть прямо перед собой. Видны острые коленки под складками юбки и голые лодыжки худеньких ребячьих ног с совершенно кукольными пальчиками. Как человек может донельзя исхудать за две-три недели, что не виделись? Тело её утеряло плавность, обрело незнакомую угловатость. Желобок вдоль спины – словно рыбий хребет, а худенькие руки – как обессилевшие плавники. Чуть влажная сорочка между обескрыленных лопаток. Они вдвоём впервые так близки. Он теперь знал: лучший покой – это когда ты сжимаешь любимую женщину, спящую, в объятиях и дышишь с ней в унисон. Встававшая нежность растапливала тугой комок неприкаянности в его солнечном сплетении. Наплывающую радость мужского тела не унять, как не унять упрямо восходящее солнце.