Книга Верхние и нижние, страница 187 – Галина Калинкина

Остальные уехали. Бег… неостановимый исход со своей земли, своей равнины. Уехали. Русского солнца заход и последний пароход до Харбина. Там теперь то ли ягоды брусники, то ли голые кусты, то ли крест чужих базилик прочит в православные кресты. То ли ржание коня, то ли ржавая заря, на покров земли кровя, гонят путников дальше-дальше, в дальний край, не хуля и не хваля и не обещая на чужбине рай.

Разомкнулся хоровод грибовский. Только Огненная Ромашка наша со мною. Я отец, и мне страшно за одиночество дочери. О ком мне ещё пещись и помышлять? Сказать ей: «Когда не будет меня, ищи Христа во всём – в луже, куда облака глядятся, в любой тени, пятне, кляксе, капле, росинке. Христос велик и в малом. В каждой точке есть Христос, Он всюду. В точке – уму то непостижимо и невмещаемо умом! Разве можешь, дочь, ты быть одинока? Держись, доченька, за вольный воздух: крепче его ничего нету – им Христос дышал».

Они уехали, нам же оставаться, коли ехать на чужбину отказались. В дни земного пребывания идти нам по тонкому льду обстоятельств. Нам сохранять свою свободу внутри их революции, которую мы не призывали. А их свобода нам тесна. Нам ждать, когда те скомпрометируют себя настолько, что и глупый, и наивный, и доверчивый, и ведомый отвернутся от них. Нам сохранять бывшее, хорошее, что прежде знали. Нам оставаться и, быть может, гибнуть.

Как зиму люди терпят из милости к лету, так власть эту потерпим из милости к Богу. Иногда мне бывает так жалко родину, что сердце холодеет и сжимается в тисках под нарастающей болью. А родина ищет горячих сердец.

Жест бессмысленности – вешать ключи от дома на гвоздик. Жест безысходности. Жест поражения. Страшно выходить и знать: это навсегда – больше ключи тебе не понадобятся.

А здесь продолжится парфорсная охота, где загнан будет всякий несогласный. «Верхние» и «нижние» когда-то поменяются местами. «Нижние» приживутся наверху, заделаются «верхними». А «верхние» внизу никак не смогут стать своими, «нижними». Одни других как невзлюбили, так будут не любить. А другие про тех так и будут думать: «Я-то в твоём мире выживу, а выживешь ли ты в моём». Только и тем, и другим стоит помнить одно: и последние станут первыми.

Национализировали мои счета в банке. Отобрали у меня фабрику. Ну хоть вздутые их налоги платить перестану. И Вишни отнимут. Забрали Ветра и Радость забрали. Сад мой отняли. Что ещё отберут? Покусятся на жизнь, на родину? Только я родину не меньше ихнего любить умею. Русское мне дорого от прабабкиной старообрядческой лестовки до пасхального яичка отца Северина-никонианца.

Целую тебя без концов. Кому, как не тебе, драгоценность моя, знать, что я никогда не имел страха смерти. Ждал её, как праздника, на который приглашён загодя. Ждал встречи с тобой, ранней участницей Званого Вечера. И лишь одно терзание меня изводило, верно ли разделил наследство и справедливо ли роздал собственность? Все ли мои наследники одинаково надёжны? И вот теперь смеюсь над собою: наследство прахом пошло. Чист, гол и свободен. И сам занавешу свои зеркала.

Исчезать не страшно. Человек есть идея Бога. Человек создан из вечного материала, шкурку сбросит, кожа отомрёт, а дыхание останется на Земле и в Вечности.

Люди-подсолнухи, совопросники века сего, вертите головами за Богом-солнцем и не хвастайте своим умением. Человек хвастает другому: вот как я ловок, вот как мне всё удалось. И забывает про условия, чтоб всё сложилось, сошлось и удалось. А за условия отвечает Дух Святой, Царю Небесный – утешитель и жизни податель. И выходит, человек хвастает-то не своим.