Книга Верхние и нижние, страница 181 – Галина Калинкина

— А где волосы ваши?

— Нету.

— Не печальтесь.

— В церкви над раковиной не промоешь.

— Вы по-прежнему хороши. С именинами вас! И во всём благое поспешение.

Ртищев протянул бархатную коробку, Агния не взяла. Он привстал и положил марципаны на столик. Язычок пламени свечи колыхался от сквозняка, и по комнате словно бродили тени театральных героев, голоса которых долетали снизу. В зеркале он увидал знакомое отражение.

— О, «голова фараонши»!

— Разбить – нехорошо. С собой возить – ни к чему.

— Оставить и забыть.

— Ведь найдут, глумиться станут!

— Зачем?

— Может, сдать в музей?

— Евлампия Пална не будет признана здешней знаменитостью, она им враг.

— Какой же Лампа – враг? Она лишь говорила, что не может жить там, где женщине нужно таскать рельсу.

— А Голубкина станет известным скульптором, вот увидите. И «голову» будут ценить как одну из лучших работ.

— У неё талантливая рука, не в пример моей.

— Жива бы…

— А знаете, я ушла из лазарета. Там создали летучий санпоезд. Не захотела на фронт.

— Вы же прежде хотели.

— Тогда мы с немцами воевали. А теперь сами с собой.

Громко вернулся Бушин, словно специально предупреждая о себе башмаками по кованой лестнице. Суетился, накрывая на стол:

— Сухарики, варенье… Гардеробщица сказывает, неподалёку от храма бродячие собаки только что загрызли какого-то тряпичника. Ужас становится третьим блюдом к каждому нынешнему обеду. А раньше казалось, жизнь – надоевший кисель. Но надо жить, надо жить…

Бушин крайне удивлён светом в каморке, голосом Агнии Максимовны, которая разрешила напоить себя чаем. На реквизитном подносе три разнокалиберных чашки, заварочный чайник со сколом на крышке, сухари и серый хлеб с бусинами брусничного варенья. Бушин рассказал, как одни за другими уезжала родня – в считаные дни сиротами стали. Он дополнял свой рассказ неуместной прыгающей улыбкой. Они с женой, должно быть, тоже уехали бы, но тут – её болезнь некстати или, наоборот, кстати. Нервное потрясение сделало своё дело – организм так откликнулся на плодящиеся испытания.

Постепенно разговорилась и Агния Максимовна.

Первой хоронили Тасю Голофтееву. Случился необъяснимо трагический случай. Огонёк сменилась с дежурства, но была вынуждена посидеть на летучке – в свободное время привлечена по повестке к обязательному участию в заседании госпитального Совета, экстренно собранного для разработки пути распространения идей мирового коммунизма. Освободившись, забрала корзину и отправилась к прачке с бельём на всю семью – в церкви не постираешь. Максим Андреевич на самой верхотуре – у себя «в гнезде», как он говорил про колокольню. А Тасе понадобилась вода. Она выбрала момент и спустилась к крану, хвост у раковины был совсем крошечный. Набрала ведёрко неполным, по дороге бы не расплескать. И закачалась по узкой винтовой лестнице наверх. Тут-то её и догнал Жёлудь, споро настиг в месте, где не разминуться, сзади обхватил за бёдра, стоя ниже на ступень, и так плотоядно рассмеялся, что Тася обронила ведро, закричала. А Жёлудь смеялся, забираясь под юбки. Сверху и снизу уже раздались голоса: что там у вас, на лестнице? Тася вырвалась и, плача, заспешила наверх. Жёлудь, довольный невинной своей шуткой, спустился по скользким ступеням, прихватив пустое ведёрко. Когда он набирал воду, у крана скопилось трое-четверо. А когда из добрых побуждений поднялся наверх в Тасин уголок с полным ведром, Тася в ужасе побежала выше и выше, выбралась на крышу придела и шагнула вниз.