Онлайн книга «Верхние и нижние»
|
Поднялись они куда-то на хоры, как если бы под купол шапито. Вошли в тёмное помещение с полусферой чердачного окна, задрапированного густым тюлем. Ещё на подходе Бушин замедлил шаги: — Как бы не разбудить… Вдруг наконец… — На что же я вам? – мрачно буркнул Ртищев. Но Бушин зашикал: — Тс-с… Сейчас чаю сообразим… — Не надо чаю. Объяснитесь наконец! – Ртищев раздражался, понимая, что невежлив, но не умея сейчас по-другому. Бушин заторопился: — За чаем и поговорим… Надо жить, надо… По лестнице вниз загрохотали ботинки. Через несколько секунд Ртищев привык к полумраку. Свет шёл не от чердачного окна, а сбоку от него. Одной стены в комнате не было. Он шагнул к провалу: за низенькими резными балясинами внизу чадили жёлтые керосиновые огни рампы и слышались мужской и женский голоса, виднелся край сцены и зрительного зала с балконом боковой ложи. А тут, на хорах, стояла такая тишина, что он уловил шорох и чужое дыхание. На постели, обняв колени и прижав к ним подбородок, сидел мальчик. Ртищев зажёг спичку и посветил в лицо. — Агния Максимовна! Тишина. Широко открытые глаза не мигали. — Милая вы моя! Спичка обожгла пальцы, чертыхнулся. — Где же тут свет?.. Заторопился, на что-то наступил до хруста под ногами. При свете второй спички увидел примус и на газетке недоеденный бублик с куском заветренного сала – холостяцкий ужин. Зажёг пеньковую свечу, приросшую к медному кленовому листу. В углу сложены манекены, кресло, столик завален предметами, которые отражались в зеркале, взятом в витиеватую раму, и на полу разбросаны атласные туфельки с застёжкой-бабочкой, на которые, кажется, наступил. С постели за ним наблюдала Агния, не меняя позы и не выказывая радости встречи. Он переставил кресло и, присев на край, близко придвинулся к девушке. Хотел взять за руки, но руки её не открылись навстречу. Их, наверное, невозможно разомкнуть – так крепко сжаты. Из-под подола юбки выглядывают пальцы босых ног. — Простите, Агния Максимовна, чертыхнулся при вас. Здравствуйте. Я вернулся. Бушин чаю несёт. У него премьера. И в больницу ему каждый день. На Соколиную Гору. Вы слышите меня, Агния Максимовна? Нету больше Вишен ваших. Всё сожгли. И дом, и конюшни, и оранжерею, и мосток через пруд. Думал, может, какую вещь на пепелище отыщу. Но всё растащено. Лошадей увели, должно быть. Ни сторожа, ни конюха. Караулка заброшена. Люди испуганы, обозлены. Долго глаза мозолить не стал, уехал. Но зато вот кто в городе нашёлся. Положил зайчиху на коленки Агнии. Обе вздрогнули, и девушка, и зайчиха на её коленях. Расцепились руки и сами собой потянулись за детской игрушкой. Щупленькое тело Агнии затряслось, плакала тихо, почти беззвучно. Он не успокаивал, дал выплакаться. Снизу долетали громкие голоса, Бушин возмущался: «А где тонкость фразировки? Не потерплю отсебятины! Марселина не должна сводить счёты с табельщиком укладочного цеха… Это эпоха Возрождения, поймите, наконец!» Рядом скрипела лебёдка, на тросах поднимали картонное облако, которое остановилось на уровне балясин и, покачиваясь, заглянуло в комнату на хорах. На облаке почему-то сидел белый сокол. — А папы больше нет. — Чудовищно несправедливо. — И Таси тоже. — С горем каждому приходится справляться в одиночку. — Я не справлюсь. |