Книга Верхние и нижние, страница 157 – Галина Калинкина

Пойми и догадайся, москвичка моя, старообрядочка, пойми и догадайся, как догадался и понял я. Неясно, сколько суток в узилище отмерено, стены и время нас разделяют. Но успеть бы сказать до сортировки важные слова, главные слова. И если суждено отсюда выйти, нужно непременно идти свататься, просить её руки у Грибова.

Всегда хотелось такую, за какой потянет броситься вслед, провожать взглядом до ворот, замереть у ограды, когда она оглянётся, – заметь же меня, теперь ты каждый день будешь видеть меня, ведь я тебя давно приметил… Запомнить её дом, крыльцо, прижаться лбом к её двери, слышать голоса встречающих и различать её голос, увидеть тень в окне и край обоев в полоску. Вернуться на мостовую и с недоумением вспоминать, куда шёл, зачем, унести с собою воспоминание о развязавшейся муаровой ленте в волосах.

На стылых вокзалах, на рельсах, с сигналящим в спину поездом, под ливнем и градом, под деревом в грозу, в чужом гулком парадном, под простынёй на хирургическом столе, плывя против течения, как на челне Харона, на подвесном мосту в ущелье, на канате над пропастью, ночью в лесной мещёре, в сырой пещере, на ледяном ветру в мёрзлой степи, на тонущем плоту в стремнине, перед образами на исповеди, в последнем слове перед судом, под дулом ружья в упор, на брусчатке во дворе тюрьмы, – всюду будет перед ним возникать её лицо и имя.

Москвичка моя, старообрядочка, ты, должно быть, уже легла в десятом часу… Спасибо за звёзды, на которые теперь смотреть совсем другими глазами. Он вспоминал все встречи с нею, её порывистость, скорую походку, упрямую посадку головы. Есть женщины, что обостряют зрение и дарят мужчине вкус жизни. Женщины, что не нарочно – внезапным порывом тела, плавностью рук, независимым видом – обращают внимание. И мужчина вдруг слышит в себе приближение прибоя, шум встающей, накатывающей волны – нарастание большого, настоящего чувства.

Снова ныла гитара в углу: «…когда нас поведут расстреливать, так, налегке, без кандалов…» Снова не спалось. Снова менялись сутки. Упрямо текло время.

На утро седьмого дня прошёл невероятный слух: станут отпускать. Одни верили, другие смеялись над легковерными – не для того собирали.

— Так ведь Чрезком обещал!

— Да кто он? Впервые видим.

— Налетел. Улетел. Балабол, фанфарон, да-с!

— А Троцкий ваш тоже много чего говорит.

— Да отчего же он наш?!

— Наговорит, да делает обратное… Ровно обратное.

— Так что же, господа, как?..

Щипала сердце гитара: «…когда нас поведут расстреливать…»

Однако скорость переписи заметно увеличилась: очереди к столам таяли, росла толпа переписанных. Семнадцать человек отобрали: двоих в форме, остальных в штатском – на глазах у всех вывели через ворота под усиленным конвоем не красных курсантов, а сотрудников ВЧК. Как будто кто-то мог их отбить с оружием в руках. Те семнадцать не сопротивлялись, шли с поднятыми головами. Их никто не отбил.

Переписать всех не сумели, но наконец пришла директива, которой ждали и охранники, и охраняемые. По ней выходило обязательным встать каждому офицеру на учёт к местным комиссарам. В паспортном листе делать отметку «бывший офицер». Раз в месяц вменялось ходить отмечаться. Требовалось лишить офицеров имевшихся у них пенсий и выплат. В государственные организации не принимать без особых ходатайств партийных органов. Зачитали. Уведомили.