Книга Верхние и нижние, страница 124 – Галина Калинкина

Говорят, тут в бывших училищных казармах хотят устроит первый выпуск военно-инструкторских курсов красных курсантов. А начинают молоденькие курсанты с ареста офицеров, бывших юнкеров. «Абсолютное непонимание!»

И при взгляде на охрану, на чёрные окна классов явственно вдруг встаёт твоя собственная прошлая училищная жизнь, казавшаяся навязанной, понуждающей. А может, лишь она правильной и оказалась? Строевая подготовка, гусиный шаг, привыкание к ходьбе и бегу, похороны штатского «шпака» перед присягой – как прощание с вольной жизнью, пробные манёвры, укороченные проходы, выезды на стрельбище, парадные репетиции, тренировки по тактике с измерительными приборами в руках, переходы в летние лагеря из Лефортово на Ходынку длиною в тринадцать вёрст через всю Москву с полным снаряжением и песнями, Покровское-Стрешнево, сосновый лес в Серебряном Бору, дачницы, хорошенькие жёны офицеров, возврат на зимние квартиры – всё встало в памяти вдруг с такой ясностью и чёткостью, что, казалось, вместо переклички красных часовых послышится сейчас училищный горн «Заряди, наведи, попади!» – приглашение на вечерний чай под навесы или на вечернюю молитву. Казалось, услышит вот-вот шаркающий шаг училищного домового – старичка Андрея Ивановича, поджигавшего и гасившего керосиновые ночники в спальнях. И смешки «поджигателю»: «Андрей Ивановичу – сорок одно с кисточкой!» И ответ домового: «С красненькой, господа!»

Накануне присяги не спалось: нервы у натасканных юнцов никуда. Перед присягой затребовали подписку о непринадлежности ни к какой политической партии с обязательством и впредь ни в одну из них не вступать – вот это он вызубрил накрепко. А в сам торжественный день пришлось стоять не меньше двух часов не шевелясь. Изредка подавались команды «смирно» и «вольно», чтобы строй мог размять ноги. Но в третьей роте у капитана Деева случились два обморока с его подопечными. Их поочерёдно приводили в чувство дежурные фельдшеры и снова ставили в строй. На середину плаца вынесен аналой со Святым Евангелием, Крестом и рядом знамённая площадка со стягами училища. Священник произносил слова клятвы, а юнкера повторяли вслух. Целуя Евангелие, Крест и флаг, как будто переходили в другой мир, отделялись от гражданки, от штатской свободы, приближаясь на шаг к обязательности и добровольности смерти.

Дневник отлучившегося

Иная жизнь, иная жизнь. Виданое ли дело: поп соседней церкви, отец Северин, пришёл у нас лошадь просить. Ему назавтра отпевать одного покойника. А родне того не на чем доставить гроб на отпевание. И ведь до приличной степени состоятельные люди, но с такой скоростью обнищавшие, диву даёшься. Мы рады помочь – да у самих ни кучера, ни лошадок, ни мотора. Одни головёшки. И завязался меж нами разговор.

— Не слыхал, что ли, отец Северин, о нашем горе?

— В отлучке пребывал. И вот как у вас… Кучера-то хоронить надо?

— При больнице морг. Оттуда и увезли, закопали. Прибавилось покойников. И Богу работа, и тебе, отече.

— Мрут люди, люди мрут. Опыты. Эксперименты. Реформатики хотят победить солнце! Засунуть его в штаны, в гульфик. Их главное слово: чистка. Производят чистки поэтов, артистов, купцов, попов… всяческих буржуев и иже с ними.

— Спятили!

— М-да, обносились умом!

Помолчали.