Книга Верхние и нижние, страница 104 – Галина Калинкина

Первыми огонь за домом обнаружили с паровозика-кукушки, плавно пыхтевшего сбоку грибовской усадьбы, вдоль забора поперёк Лаврентьевской улицы. Паровичок протяжно, крикливо заверещал, будя округу. К зареву побежали рабочие со стройки, перемахивая через ограду и ворота. Кто-то вызвал пожарную команду и карету скорой помощи, которые довольно быстро примчались, разрезая ночь попеременными гудками клаксонов. Рабочие и люди из Большого дома выстроились в цепочку с вёдрами, Глеб подавал воду из окна своей комнаты, Маня подключила садовый шланг и отдала подхватившему его машинисту в железнодорожной тужурке. Из пожарной бочки протянули кишку, двое качали насос, струя била слабо. К двоим присоединились ещё двое, качали вчетвером, кишка вытянулась, струя стала бить в стену, но огонь шёл мощнее воды.

Когда Тася оделась и, прихрамывая, сошла вниз, дело было кончено. Конюшня густо дымилась. На дворе пахло жутью: палёным, горелым и жареным. Люди оживлённо суетились, не в силах остановиться после слаженной кипучей работы. Они достигли главного – не дали огню перекинуться на деревянный жилой дом, на сарай и ледник. Пожарные сворачивали брезентовую кишку. Санитары уносили человека на носилках, человек, кажется, без сознания. Рядом крутился Алёшка дурковатый с пеньковой свечою в руках. «Тама, тама, – бубнил, – трпру-иж-ля, котлы, котлы, тама, тама, туды, уголья… тыр-р-р». Про него кто-то сказал: вон поджигатель со свечой бродит. Эти слова передали явившемуся на пожар милиционеру. Тася выбралась на Малое крыльцо, застыла на месте, не решаясь обойти «мёртвую» спину Максим Андреича. Грибов неподвижно наблюдал за происходящим на дворе, на шаги не обернулся, но лишь обмяк – ушла Радость, радость жизни ушла. Максим Андреич отвернулся и прошёл впритык мимо Таси, не задев, но и не заметив её. В окне второго этажа над Малым крылечком бледнело лицо грибовской свояченицы, закрывающей нос платком, но туда никто не глядел.

Обожжённого грибовского кучера привезли в Басманный госпиталь к окончанию дежурства Огонька. В приёмном отделении сразу велели послать за Агнией Максимовной. Прибежав, оценив положение, она велела везти больного в операционную, сама кинулась к аппарату вызванивать доктора Спасова.

Пока Спасов ехал, телефонировала домой по сто тринадцать, говорила с отцом, не зная, на что больше ушло сил: на горевание о погибшей Радости, отнятом Ветре или на выдох о здравии домашних: тётки, Таси, Манечки и Глебки. Дожидаясь Спасова, держала Гермогена за руку с обтянутыми синевато-прозрачной кожей, словно без мяса, пальцами, напоминающими кривые тростниковые трубочки или сломанную свирель. У Гермогена сильно обожжена вся левая сторона: лицо, шея, предплечье, грудь. Гнойное и жжёное особо пахнет; к запаху тёплой крови привыкнуть нельзя. Старшая ординаторская сестра готовила операционную и удивлялась сестре милосердия, близко наклонившейся над несклёпистым безжизненным телом, от которого шло зловоние. Барышня что-то шептала, не слыхать что.

Явился доктор, недовольный, как всякий не вовремя разбуженный человек. В окна таращился рассвет, но ламп над операционным столом не тушили. Доктор осмотрел больного, переговорил с ординатором, скептически наблюдая за действиями старшей сестры, подытожил: