Книга Голое поле, страница 220 – Галина Калинкина

— Мы беженцы. Мы теперь живем жизнью странников.

— А я все равно счастливый человек.

— И я. Хотя чистого счастья не бывает. Видно, для того, чтобы горечь добавляла неутоленности в нем. Сейчас у многих есть ощущение быстрого конца света. Но не все же нам гибнуть? Жизнь обязана вызывать доверие. Женщина не должна бояться иметь дитя, пугаться, трепетать, как зяблик. Мужчина не должен опасаться любить женщину. Мир все время полуприкрыт тенью войны, а я хочу уметь жить вокруг радости.

— Что я умею? Строить. Но сейчас хотят разрушать. Началась архитектурная паника. Стать обывателем, не отыскать того, для чего зарожден, неприемлемо. Кажется, благо, зарожденное в человеке, больше самого человека. Человек задуман на большее, чем о себе понимает. Мир – прочная штука. Хрупкая, но прочная вещь. Его топчут, жгут, поливают селитрой, травят газами, динамитом взрывают, а он все стоит. Страна, колотясь в разнобое масштабов, несется черт знает куда. Никому ничего не жаль. Разве что всегда жаль собственного счастья, какое теряется проще всего прочего в жизни. Но жизнь настаивает на своевременности. Перед человеком встают обстоятельства, которые приводят его к поступку или бездействию. Бездействие часто вызывает оправдание: не смог, не успел. Мы не обезьянки, которые не слышат, не видят, не говорят. На поступок решается тот, кто оправданий не ищет.

Человеку иногда приходится идеализировать одно, а потом, с приходом более глубокого знания, решиться опровергнуть, во что прежде верил. Рушить и строить одновременно. Трудно признавать прежнюю неправоту. Кажется, отказываясь от прошлого, предаешь себя. А на самом деле и та, и другая идеи верны для своего времени. Если не брать резоны, то поход или эмиграция – предвосхищенный исход. Но неочевидный. Остается выбор, чему повиноваться. Нет желания напитывать молоха. Дышать через раз невозможно. Хотя эмиграция – не жизнь, лишь полужизнь. Но и на родине невозможно полное счастье. Судьба – богоизбирательна. Все предуготовано. Событие больше того, чем кажется. Это в старину все принималось за то, что оно есть, а не за то, чем кажется. Исход – не отказ от жизни, это снова выход ей навстречу. И мы еще станем жить настоящей жизнью. Только без солнца родины.

Во временах торжества людей с торричеллиевой пустотой внутри не находится места обязательствам. В тех временах и землях куда-то канула неотвратимость расплаты за подлость. Исчез страх перед неизбежностью наказания. Теперь слово не держат, долг не исполняют, совести не имут. Словно те времена и земли заселили другие люди. «Они вышли от нас, но не были наши». Война не должна менять правду на ложь. Ныне с землями, запутанными в тенетах, покончено. Нас отодвинуло.

В скудельные года, в года больших войн – весь мир общая могила и братское кладбище; весь мир – упокойный дом. В дни скудели жизнь человека сокрушается как горшки гончара. Но есть земли, где живут народы, у которых за дурное слово, за ложь, за бесчестный поступок можно ответить репутацией, а можно и головой. Им невыносимо там, где дело не чисто. Они живут мерой честности, чистоты и правды, как чисты и правдивы день и ночь. И так устроено: имеющие предел день и ночь – бесконечны, правда и честность не обесцениваются, а Бог непоругаем. «День дню изливает речь, и ночь ночи возвещает знание».Каждый день, каждая ночь, величающая круговорот времени, встает над одним человеком и одновременно встает над всеми. Всем светят день и ночь, а величие, красота и смысл виден не каждому. Всем роздан здравый смысл, но не все им пользуются. «Эти споткнулись и упали, мы же встали и распрямились». Мы не исчезнем. Мы просто встанем и пойдем в другую сторону.