Книга Голое поле, страница 219 – Галина Калинкина

Теперь она – старуха в черном капоре и пенсне – ежедневно выезжает в инвалидной коляске на привокзальную площадь чужого азиатского города. По прямой крутит колеса обеими руками в драных перчатках, выдававших натренированность. А на повороте лихо управляется одной рукой. Ставит свое кресло против потока, валившего лавой с перрона, и немо впивается в лица. Из-под капора упрямо вылезают седые космы, которые когда-то называли рыже-медными.

Старуха не искала в толпе своих или знакомых, она не ждала сына, она перестала его ждать. Старуха испепеляла, корила, уничтожала. И на ходу, в спешке, некоторые приезжие, попадая в жаровню ее взгляда, спотыкались и опускали глаза. Но уже на следующем шаге думали – какого черта?! Причем здесь я? Я всего лишь янтарная крошка в песке. А на следующем сбившемся шаге приезжие забывали о старухе, виноватости, стыде. Одна схожая мысль занимала всех шагающих в уличной толкотне: где застанет их ночь. И чем дальше приезжие отходили от вокзала, чем скорее их ряды расползались кошачьей тенью по переулкам, тем неувереннее становилась их поступь и растеряннее лица.

А старуха в черном капоре и в пенсне на утро снова выезжала встречать толпу новичков. Город переполнялся мужчинами с заплечными вещмешками и запахом неустройства. Старуха кляла тех, с вещмешками, упрекала в своем вынужденном прозябании, в своих потерях, лишениях, обреченности. Она не понимала ту здоровую молодость, так покорно сдающуюся, так запросто покидающую города, дома, не защищающую ни себя, ни ее, не оставляющую ей благость старости на родной земле с виноградниками на склонах и винодельнями в погребах.

Она их ненавидела. Она жалела их до невозможности.

Вполне сносным осенним днем с Северного вокзала – Гар-дю-Нор – поездом «Париж – Белград» выезжала одна примечательная пара, не сошедшая бы на притязательный взгляд за двоих парижан. Высокий мужчина в коротком, не по его росту макинтоше, нес саквояж и увесистый узел. Светловолосая девушка в платочке, завязанном под подбородком, и со шляпной коробкой в руках едва поспевала за его широким шагом. Их никто не провожал. Когда они разместились в купе, до отхода поезда оставалось две минуты. Перед самым свистком девушка выглянула в открытое окно, помахала рукой двенадцати вокзальным статуям. Едва поезд тронулся, в третье купе заглянул проводник в форменной куртке и пробил компостером протянутые билеты.

В шляпной коробке уютно покачивалась новая шляпка от модного дома ИРФЕ, в саквояже и узле подарки к медовому месяцу – приятные мелочи, заранее несущие в себе вероятность быть проданными в «черный день». А мимо поезда проскальзывали одинокие деревья, семафоры, будки стрелочников, провода, провода, провода; спешат остаться, боятся, и их увезут. Все теперь позади, позади бегущие двери Монмартра – мимо-мимо, голодные подворотни, чердаки, «хозяйские» кровати, подушки с запахом чужой жизни, серые простыни, теснота приютов, угрюмые базилики и стрельчатые окна. Позади могилы наспех, голое поле, где пищу готовят на открытом огне и спят на глине под проливным дождем, позади очереди, палаточные городки, песни на чужих языках, бессонницы на тощих матрасах, грезы о Париже.

Чаёк мерно плескается в стакане. Дребезжит ложечка. Под стук колес легче складывается трудный разговор.