Книга Голое поле, страница 184 – Галина Калинкина

Вышли они вдвоем с малыми пожитками за плечами, шли к воротам, не оборачиваясь на сад, беседку, каменных львов, граб, дуб, скамью, на стены Дома трезвости – не до того. Во дворе бодро и деловито разгружался грузовик с транспарантом на борту: «Угнетенный, ты теперь хозяин жизни!». План таков: оставить Черепахова возле арки Мужского двора беспоповского монастыря, там либо монахи подберут болезного, либо милицейский патруль вызовет со станции карету скорой помощи. Но дело решилось по-иному. Еще не дойдя до арки, столкнулись с докторовой дочкой – Евгенией Арсеньевной. По отчаянной решимости в глазах старшего ординатора, по безвольной вихляющейся походке Черепахова за его спиной Женя сразу разгадала миг ситуации, свидетельницей какого ей вдруг пришлось сделаться. Ох, это «вдруг», вечно принимаемое за случайность… И не объясняясь, не обмолвившись с ординатором ни словом, переложила Женя бельевую корзину, укрытую шалью, в другую руку, крепко взяла Черепахова за рукав. Решимость в глазах напротив погасла, ординатор опустил голову, набычился и, криво шагнув, оступившись на мелком камушке, заковылял прочь по мостовой. В других же глазах напротив Жени мелькнул проблеск нежности.

Черепахова временно определили в одинокий дом Фигурного переулка. И Женя, потеснив семейство кастелянши, говорила себе, что отвернись она тогда возле арки Мужского двора, сделай вид, что не узнала две странные фигуры с узлами на горбах, не смогла бы после говорить прежним своим голосом: право бы утеряла. Кастелянша осталась недовольна появлением еще одного постояльца. И кормить нечем лишний рот, и детки малые в семье, а тут свихнутый, да и вообще неправильно все это: в мансарде выгородить угол за ширмой и делить ее чужим друг другу мужчине и женщине. В истории болезни, извлеченной из сидора Черепахова, вычитали, родом тот из-под Симферополя и зовут его Митрий. Мысль докторовой дочки ехать в Крым только окрепла.

Если бы Жене Вепринцевой сказали, что вместо трех-четырех дней добираться до места она будет три-четыре месяца, дрогнула бы, но все равно бы поехала, не поверив таким прогнозам. Безусловно, знала о заторах на железной дороге, из рук вон плохом управлении отлаженным прежде транспортом, о взорванных мостах, о раскуроченных войною рельсах. Но в столице не находилось ради кого оставаться.

Зато теперь у нее появился названый братец Митя, старше лет на пятнадцать-двадцать, но которого в названые отцы не взяла бы; папу не заменить. Митя преданно смотрел Евгении Арсеньевне в глаза и на долгие ее объяснения кивал – понимаю-понимаю, протяжно, гортанно выводя одно слово: «до-оомой». Простившись со всеми в Фигурном на добрых слезах, еще недалеко отъехав от Москвы, попали они с «братцем» в одну заваруху. Да кто тогда не бывал в заварухе… Страну завертело.

Эшелон оказался темным, под дневным светом еще сносно, а вечером и ночью решительно неудобно. Двигался урывками, толчками, верст с десяток протащит паровоз состав и встанет на час-два, то вдруг понесется, как снаряд из пушки, то снова встанет на час-два. От этих внезапных толчков и дерганий, казалось, селезенка оторвется. Свечи быстро кончились. В соседнем отсеке теплился огарок, приплавленный к стеклу, и пламя его язычка отражалось в окне напротив. Но и огарок истощился. Говорили, у провожатого в закутке есть керосиновая лампа, но самого провожатого не сыскать: один на четыре вагона. Женечка во тьме и бессоннице повторяла сонату Бетховена в ре минор, нервно стуча пальцами себе по коленям. С ее места видны были красные угли в чугунном жерле печи в конце прохода и больше ни зги. Вся страна в жерле печи огненной. Тягостное сбивчивое дыхание нескольких десятков человек рядом. Во тьме вспоминала папу, его пушистые в дождь бакенбарды и брови, его поцелуи в макушку, его колыбельную.